Чтение онлайн

Терентьев достал бутылку, разлил по стаканам вино, придвинул Игорю:

— Ты парень с головой. Культурному человеку на этой шарашке вообще делать нечего. Только что заработать… Через годик тебя в любой институт примут без конкурса — строитель, патриот — какой может быть разговор? Тебе этот срок надо тут прокрутиться. В электрике мало-мало кумекаешь? Просись в ученики электромонтера. Работа не пыльная… Я заведующему ЖКО скажу, мужик сговорчивый.

Игорь набросил на плечи ватник и вышел на улицу. Сквозь белесую мглу металось пламя костров, в сильных лучах прожекторов бешено крутились миллионы белых мух. «Бульдозер сюда-аа… бульдозер…» — донеслось с порывом ветра. На минуту что-то шевельнулось в душе Игоря, он сделал шаг по тропке, пробитой от дома к шоссе. Но дальше ноги не пошли. Вернулся в душную комнату, где Терентьев уже храпел, откинув руку с зажатой в пальцах потухшей папиросой.

В понедельник Игорь написал заявление с просьбой зачислить его учеником электрика в ЖКО. Одинцов удивился, читая заявление, но согласие дал.

Как-то Женя Зюзин рассказывал Яде, почему его потянуло на стройку, на самостоятельную жизнь.

— Мамаша за мою голову думала, за меня все решала: потрать получку на это, а не на то. С тем парнем дружи, а с этим не дружи. Интересно самому построить жизнь. Мамаша ужасно была против Севера, ходила в райком: «Отдайте назад заявление Зюзина, это мой сын». Ну, а я свое мнение отстоял. Мне здесь потому по душе, что ничего нет, что мы — первые.

Зюзину нравилось, когда в жизни много забот. Еще после выздоровления, вернувшись в бригаду землекопов, он записался на курсы взрывников. Не оставлял и занятий музыкой. Часами мог сидеть в тесной комнатушке за сценой на репетициях организовавшегося при клубе духового оркестра — из Ленинграда прислали полный набор новеньких, сверкающих медью труб, альтов и прочих инструментов. Как хотелось поскорее стройно сыграть «Амурские волны»!

Теперь, когда стал он секретарем комитета комсомола, забот прибавилось столько, что голова пухла.

Почти тысяча комсомольцев. Бригады землекопов, плотников, штукатуров, маляров, монтажников. В каждой своя жизнь, споры, радости, огорчения. Придешь в бригаду — слушай, запоминай, отвечай. И если что пообещаешь — выполни. Женя вырос в рабочей среде и знал, что рабочие пуще всего не терпят пустозвонов. Уж лучше не обещать, чем пообещать и нарушить слово.

Сегодня утром в левом крыле строящейся больницы, откуда уже ушли штукатуры и где по графику полагалось начать покраску стен и побелку потолков, он увидел неприглядную картину. Маляры, в большинстве девушки, сидели у стены на полу, вытянув ноги, и переругивались с мастером, который требовал, чтобы они брались за работу. Никто не дотрагивался до ведерок и кистей.

— Почему не приступаете, девчата? — спросил Женя.

Его сразу оглушили:

— Когда на воскресник, так мы хороши, а когда…

— Чужого не просим, отдайте заработанное!

— У начальника за ушами не свербит!

Из этой шумливой разноголосицы Женя понял, что бригада недовольна заработком за прошедший месяц. Они не только малярили. Они и штукатурам подсобляли и куда-то за трубами ездили, а когда закрыли наряды, то вышло всего по шестнадцать рублей за день.

Мастер, сонный мужчина с испитым лицом, уныло слушал все эти обвинения и ничего не мог сказать в оправдание.

— Если вас зажали с нарядами, — сказал Женя, — мы этого так не оставим.

— На бумажечку запишете, да? — сварливо откликнулась самая сердитая из всех, плотная, краснощекая девушка, бывшая резинщица с «Треугольника». — Ходил тут один до тебя, тоже на бумажечку записывал.

— У нас тот прав, у кого больше прав! — подхватила другая, черноглазая, с сережками и ушах.

— Девчата, я сам на производстве работал… Комсомол не позволит обсчитывать рабочую молодежь. — Что-то в голосе Зюзина заставило примолкнуть рассерженных девушек. — Только вот время-то сейчас рабочее.

— Знаем, знаем! — буркнула краснощекая.

— Девятый час. Штукатуры, наверно, уже полплана мотанули.

Девушки хмуро переглянулись.

Одна стала подниматься с пола; другая взялась за стремянку; черноглазая, в сережках, поинтересовалась у мастера, надо ли добавлять в краску ультрамарин.

В конторе стройки (здесь Женю уже знали) старичок бухгалтер в поднятых на лоб очках, ничего не говоря, протянул ему денежную ведомость с росписями маляров и пачку нарядов.

Женя долго сидел над документами. Никогда не любил возиться с бумажками, с цифирью. Но теперь требовалось разобраться и в тарифной сетке, и в порядке оплаты аккордных работ, и в начислении прогрессивки.

Прошлые месяцы маляры делали не больше, а получали лучше. Что же случилось? И тут он вспомнил, как девчата говорили о выполненных ими, кроме основной, подсобных работах, о поездке за трубами и т. д.

— Возможно, что мастер не записывал всего, что делала бригада, — объяснил старичок бухгалтер. — Раз к нам сведения не поступили, мы и начислить не могли.

— Но работницы ведь страдать не должны!

— Справедливо, молодой человек. Дайте нам документы, сделаем перерасчет.

— Через час будут документы! — заверил старика Женя и пошел разыскивать Лойко и Одинцова.

В этот день Юля с подругами штукатурила в правом крыле здания больницы. Потолок здесь был несколько выше, чем в других помещениях.

— Здесь у нас родильное отделение будет, — поделилась с девушками врач Антонина Петровна.

Все новыми глазами огляделись вокруг. Высокие вытянутые овалы оконных проемов. Пола еще нет. В углах громоздится строительный мусор — осколки кирпича, щепа, стружки. Брызги раствора пятнают доски. И вот весь этот хаос, вся эта неуютность — все скоро превратится в белоснежные палаты, где младенцы, первенцы Буранного, впервые откроют глаза, чтобы увидеть мир.

Далеко унеслись мысли Юлии. Ей представился город, как бы сошедший с иллюстраций научно-фантастического романа. Высокие светлые дома, гранитные набережные. На сопке — ажурная башня телевизионного центра. Лучи искусственного солнца прорезают сумрак полярной ночи. Между домами цветут кусты роз. Среди зелени играют дети… А в центре города, на торжественной круглой площади, памятник из бронзы: прекрасная девушка с факелом в высоко поднятой руке. «Ленинскому комсомолу, основоположнику города Буранного» — гласит надпись на пьедестале.

…Она набрала раствор на сокол, стала равномерно кидать шлепки на стену и снова предалась мечтаниям.

А кто эти дети, играющие среди зелени? Это ребята Аси, Яди, Майки, Нелли. Только у нее, у Юли, нет никого, но ей довольно и счастья подруг, которые все вышли замуж и обзавелись семьями.

Завтра Юле исполняется восемнадцать лет. Никто не знает об этом. От своих из Ленинграда пришла посылка с фруктами и сладостями. С посылками известно, как надо поступать: раскрыть ящик и поставить посреди комнаты — пусть каждая берет что хочет. А справлять день рождения настроения нет.