Чтение онлайн

Боже мой! Это же настоящий зоопарк. Цирк с тысячью арен. За десять минут своего пребывания во Дворце Сэл успел разочароваться. Что, черт побери, он здесь делает? Слава тебе, Господи, он пианист, а не бизнесмен. Почему он решил, что сможет кому-то что-то продать? Здесь все, вероятно, имеют докторскую степень в области бизнеса или еще что-нибудь в этом роде. Наверняка изучали движение информационных потоков и составляли график до конца года: прогнозировали продажу и ее объем. И разбирались в этом куда лучше его. Лучше, чем...

— Вас не заинтересует оригинальный номер? — произнес кто-то с бостонским акцентом. Любопытно, кому принадлежит эта сродни Кеннеди манера изъясняться, подумал Сэл и обернулся. Это спрашивала худая, с прыщеватым лицом девушка в зеленых кожаных штанах у толстухи, сидевшей за столом в соседней кабине.

— Какой именно номер? — в свою очередь спросила толстуха. Эмблема на головном уборе свидетельствовала о том, что она француженка.

— Ударные инструменты, — живо отозвалась девушка в зеленых штанах.

Толстуха покачала головой.

— Нас интересуют только танцы...

Девица выскочила из кабины, не дождавшись, когда толстуха закончит фразу, и та снова стала подпиливать ногти. С минуту Сэл смотрел, хотя его толкали со всех сторон, потом собрался с духом и подошел к толстухе.

— Могу предложить великолепный номер, — неожиданно для себя выпалил он, однако его слова не произвели на толстуху ни малейшего впечатления. Но стоило ей поднять глаза на Сэла, и лицо ее расплылось в улыбке. Она являла собой образец, если можно так выразиться, шика международного рока: многослойное платье из черной кружевной материи, длинные серебряные серьги, коротко остриженные, как при лучевой болезни, волосы, бледная кожа и яркий макияж.

— Нас интересуют только тан...

— У меня есть грандиозный номер. Южная девица, уверен, она вам понравится.

Толстуха не переставала улыбаться, но при этом недоуменно поглядывала на Сэла.

— Могу предложить танцевальную музыку. Убойную! — Он протянул толстухе кассету, но вместо того, чтобы принять ее, она открыла лежавший перед ней журнал.

— Когда желаете встретиться с нами?

Сэл улыбнулся ей, стараясь не показаться слишком глупым.

Она заглянула в журнал.

— А если послезавтра, в одиннадцать тридцать?

Она склонилась над журналом, и Сэл заметил просвечивавший сквозь торчащие во все стороны волосы белый скальп.

— Ну, а если прямо сейчас?

Она стрельнула на него глазами:

— Сейчас?

Он ответил ей щедрой, самой обворожительной, на какую только был способен, а главное — многообещающей улыбкой.

— Если бы вы могли это сделать для меня, тогда...

Она улыбнулась и встала из-за стола.

— Посмотрю, чем смогу вам помочь.

Она повернулась на каблуках и прошествовала к двери в перегородке сборного офиса. Ее широкий зад был никак не меньше французского ярда. Перед тем как шагнуть за дверь, она оглянулась, одарив его многообещающим взглядом.

— В каком отеле вы остановились?

— В «Мартйнез».

— О, Мар-тен-незз, — произнесла она по-французски. — Встретимся там, в баре. Туда все приходят после обеда. — Она еще раз бросила на него многообещающий взгляд и скрылась за хлипкой дверью. Сэл быстро оглядел фотографии на футлярах для пластинок, размещенных на стенах офиса. Все это были французы. Ни одного знакомого лица Сэл среди них не обнаружил. Что ж, подобные международные ярмарки — своего рода первый бал для потенциальных звезд. Пожалуй, здесь никому пока неведомо, скажем, имя братьев Невиль.

Тем временем дверь снова отворилась, и кто-то, не то секретарь, не то дежурная, опять предстал перед ним. Заговорщическим тоном она сообщила:

— Сеньор Лакомб сейчас вас примет.

Она пропустила его вперед, шепча:

— Меня зовут Кларис.

Он вошел в крохотную комнатушку, размером примерно восемь на восемь ярдов. Здесь, как и в приемной, стены были украшены футлярами от пластинок. Три пластиковых стула, неудобные на вид, низенький узкий столик да компактная японская аппаратура у стены, вот и вся меблировка офиса.

Сеньор Лакомб, неопрятного вида мужчина средних лет, в белой, "с закатанными рукавами сорочке, сидя на стуле, курил сигарету и читал буклет американской программы фестиваля. Он протянул Сэлу руку и взглянул на него без всякого интереса. Сэл энергично потряс руку француза, но не почувствовал ответной реакции и понял, что ему нужна только кассета. Тогда Сэл проворно вытащил ее из кармана и вручил сеньору Лакомбу.

«Давай, давай, проклятый лягушонок. Посмотрим, что ты скажешь».

Лакомб вставил пленку в магнитофон и включил его.

— У вас есть фотография певца?

«Черт бы тебя побрал! — Сэл клял француза на чем свет стоит. — Ну и кретин. Посмотрим, что ты скажешь, когда услышишь, как поет Изабель».

— К сожалению, нет, но певица очень хороша собой.

Лакомб взглянул на него не то с сочувствием, не то с сожалением.

— Не сомневаюсь.

В этот момент на фоне витающей под сводами Дворца какофонии приглушенных звуков офис наполнился нежной мелодией вступления в песне «Я не могу вернуть своего Фила» — первой на кассете.

«Слушай, слушай, идиот лягушонок». Француз недоуменно поглядел на Сэла, и как раз в этот момент зазвучал проникновенный — один на миллион — голос Изабель. «Слушай! Ну, что скажешь те...»

Лакомб выключил магнитофон.

— Послушайте! — вскричал Сэл.

— Мне нужны только танцевальные ритмы. У вас есть такой материал? — Он уставился на Сэла с явной враждебностью.

— Конечно, есть. Вы же не дослушали до конца первую песню.

Лакомб прокрутил пленку вперед. Раздалось тихое шуршание стремительно наматывающейся пленки.

— Вы даже не дали себе труда прослушать хотя бы первую песню, — проговорил Сэл тоном, как он полагал, крутого антрепренера. — Я представляю уникальную и...

Лакомб бесцеремонно оборвал его:

— Эта фирма интересуется только танцевальными ритмами. Клубной музыкой. Новыми ритмами. «Бум-бум-бум-бум», — изобразил он новые ритмы, ударяя кулаком по колену. — И больше ничем.

«А-а, диско. Ты имеешь в виду диско, но называешь это как угодно, только не диско».

Француз нажал кнопку магнитофона, шуршание пленки прекратилось, и через секунду усилители воспроизвели голос Изабель как раз на середине второй по порядку песни, записанной на пленке. Лакомб без колебаний выключил магнитофон, и кассета выскочила из него, как из тостера готовый тост.