Чтение онлайн

На верху лестницы он нашел то, что искал: тепло, запах свежеочищенного мандарина и уверенность, что Паола и дети дома. Он повесил пальто на крючок у двери и вошел в гостиную. Там он нашел Кьяру – локти на столе, одна рука держит книгу, чтобы не закрывалась, другая сует в рот дольки очищенного мандарина. Девочка подняла глаза, широко улыбнулась и протянула ему дольку мандарина.

– Привет, папа.

Он прошелся по комнате, радуясь теплу, внезапно почувствовав, какие у него холодные ноги. Он встал около дочки и нагнулся достаточно низко, чтобы позволить ей сунуть дольку мандарина себе в рот. Потом еще и еще. Пока он жевал, она заглотнула все, что еще оставалось на блюдце.

– Папа, подержи спичку, – сказала она, потянувшись через стол и вручив ему спичечный коробок. Он покорно извлек одну и зажег ее, держа пламенем к дочке. Из кучки на столе она выбрала мандариновую корку и согнула ее, так что внутренние стороны соприкоснулись. При этом небольшая масляная струйка выстрелила из треснувшей шкурки и рассыпалась разноцветным фейерверком. – Chebella [18] , — выдохнула Кьяра, ее глаза расширились от удовольствия, которое не становилось меньше, сколько бы раз они это ни проделывали.

– А еще есть? – спросил он.

– Нет, папа, это был последний. – Он пожал плечами, но лишь после того, как на ее лице отразилось искреннее сожаление. – Извини, я их все съела, папа. Есть апельсины. Хочешь, я тебе почищу штучку?

– Нет, мой ангел, и так хорошо. Я подожду до ужина.

Он наклонился вправо и попытался заглянуть в кухню.

– Где мама?

– А, она в своем кабинете, – сказала Кьяра, возвращаясь к своей книге. – И у нее очень плохое настроение, так что не знаю, когда мы будем есть.

– Откуда ты знаешь, что у нее плохое настроение? – спросил он.

Она посмотрела на него и закатила глаза.

– Ой, папа, не придуривайся. Ты знаешь, какая она, когда не в настроении. Сказала Раффи, что не может помочь ему с домашним заданием, и наорала на меня, потому что я сегодня не вынесла мусор. – Она оперлась подбородком на кулаки и посмотрела в книгу. – Ненавижу, когда она такая.

– Ну, у нее много неприятностей в университете, Кьяра.

Она перевернула страницу.

– А-а, ты вечно за нее. Но только мало хорошего, когда она такая.

– Пойду поговорю с ней. Вдруг это поможет.

Оба знали, что это маловероятно, но с присущим их семье оптимизмом они улыбнулись друг другу, не исключая такой возможности.

Кьяра опять ссутулилась над книжкой, Брунетти нагнулся, поцеловал ее в макушку и, выходя из комнаты, включил верхний свет. В конце коридора он остановился перед дверью кабинета Паолы. Разговоры помогали редко, но он хотя бы выслушает ее – бывало, что это срабатывало. Он постучался.

– Avanti, [19] – откликнулась она, и он толкнул дверь. Первое, что он заметил еще до того, как увидел Паолу, стоявшую у стеклянной двери на балкон, был беспорядок на ее столе. Бумаги, книги, журналы были разбросаны по его поверхности. Открытые, закрытые, вложенные одни в другие. Только слепой, в прямом или переносном смысле, мог назвать Паолу аккуратной, но эта мешанина далеко превосходила даже ее пределы терпимости. Она повернулась и заметила, что он смотрит на ее стол.

– Я кое-что искала, – объяснила она.

– Того, кто убил Эдвина Друда? – спросил он, имея в виду статью, на которую она в прошлом году потратила три месяца. – Я думал, ты его нашла.

– Не шути, Гвидо, – сказала она тоном, подразумевавшим, что юмор сейчас так же уместен, как присутствие на свадьбе старого бойфренда невесты. – Я почти весь день пытаюсь найти цитату.

– Зачем она тебе?

– Для занятий. Я хочу начать с одного высказывания, и мне нужно сослаться на источник.

– И чье это высказывание?

– Мастера, – сказала она по-английски, и Брунетти заметил, что у нее затуманились глаза, как всегда, когда она говорила о Генри Джеймсе. «Имеет ли смысл, – подумал он, – ревновать? Ревновать к человеку, который, судя по тому, что говорит о нем Паола, не только не мог решить, какой он национальности, но и какого он к тому же пола?»

И так двадцать лет. Мастер провел с ними медовый месяц, был в больнице, когда рождались оба ребенка, таскался за ними в любой выходной, куда бы они ни отправлялись. Плотный, флегматичный, выработавший свой особый стиль, который остался недоступным для Брунетти, сколько раз он ни пытался читать его и по-английски, и по-итальянски, – Генри Джеймс был, как ни крути, вторым мужчиной в жизни Паолы.

– Что за высказывание?

– Это ответ кому-то, кто спросил его незадолго до смерти, чему его научила жизнь.

Брунетти знал, чего от него ждут. Он выполнил это.

– Что же он ответил?

– «Быть добрым, и еще раз добрым, и еще раз добрым», – сказала она по-английски.

Брунетти не смог преодолеть искушения.

– С запятыми или без?

Она метнула на него угрюмый взгляд. Очевидно, неподходящий день для шуток, особенно о Мастере. Пытаясь выползти из-под тяжести этого взгляда, он сказал:

– Довольно странная цитата для начала литературного семинара.

Она взвесила, считать ли его замечание относительно запятых еще актуальным или уже пора перейти к следующему. К счастью, если учесть, что он хотел сегодня поужинать, она склонилась к последнему.

– Мы переходим завтра к Уитмену и Дикинсон, и я надеюсь, что это поможет мне утихомирить кое-кого из самых несносных студентов.

– IIpiccolomarchesino? [20] – спросил он, имея в виду Витторио, наследника маркиза Франческо Брусколи. Витторио, кажется, выставили из университетов Болоньи, Падуи и Феррары, и полгода назад он осел в CaFoscari, пытаясь получить степень по английской филологии, не потому, что питал интерес или любовь к литературе – да и ко всему, что имело общность с письменным словом, – но просто потому, что вырастившие его английские няньки научили его беглому владению этим языком.

– Этакий юный свинтус с грязными мыслями, – сказала Паола с горячностью. – Испорченный до мозга костей.

– Что он еще наделал?

– Ой, Гвидо, дело не в том, что он делает, а в том, что он говорит и как он это говорит. Коммунисты, аборты, геи. Стоит выплыть любой из этих тем, и он их тут же покрывает своей слизью, говорит, что великолепно, что в Европе рухнул коммунизм, что аборты – грех против Бога, а геи… – она повела рукой в сторону окна, как будто искала понимания у крыш. – Господи, он думает, что их всех надо выловить и сунуть в концентрационные лагеря, а всех зараженных СПИДом уничтожить. Бывает, что хочется ему врезать, – сказала она, снова взмахнув рукой, но, однако, без прежней воодушевленности.

– Как только подобные темы всплывают на литературных семинарах, Паола?

– Это случается редко, – признала она. – Но я слышала о его выходках и от других преподавателей. – Она повернулась к Брунетти и спросила: – Ты ведь его не знаешь?

– Нет, зато знаю его отца.

– И каков он?

– В изрядной степени такой же. Очаровательный, богатый, красивый. И абсолютно порочный.

– Вот это в нем и опасно. Он красив и очень богат, и многие студенты готовы убить, лишь бы их увидели с маркизом, пусть и таким говнюком. Так что они подражают ему и повторяют его суждения.