Чтение онлайн

Она забрала его пальто и повесила в большой гардероб, стоявший в прихожей. Он читал отчет полицейских, вызванных после нападения, так что не удержался и посмотрел на пол и кирпичную стену. Следов крови не было, но он чувствовал сильный запах чистящих средств и, возможно, воска.

Флавия, перед тем как пойти обратно в гостиную, задержала его в прихожей и тихо спросила:

– Вы что-нибудь выяснили?

– О Dottore Семенцато?

Она кивнула.

Прежде чем он ответил, из гостиной раздался голос Бретт:

– Прекрати интриговать, Флавия, и веди его сюда.

Ей хватило такта улыбнуться и пожать плечами, потом она повернулась и провела его в гостиную. Там все было так, как осталось в его памяти, даже в этот сумрачный день гостиная была полна света, проникавшего сквозь шесть огромных окон в потолке. Бретт сидела на диване между двух высоких окон, одетая в винно-красные слаксы и черный свитер с широким и высоким воротом. Брунетти увидел, что полвина ее лица, хотя уже и не такая раздутая, все еще была болезненно синей. Она подвинулась влево, освобождая ему пространство около себя, и протянула руку.

Они обменялись рукопожатием, и он, сев рядом, пригляделся к ней.

– Уже не Франкенштейн, – сказала она, улыбаясь и показывая, что не только ее зубы свободны от скреп, но и рана на губе успешно залечена, настолько, что она может закрывать рот.

Брунетти, знакомый с репутацией итальянских врачей, славящихся своей универсальностью и бескомпромиссностью, спросил с неподдельным удивлением:

– Как вы добились, что они вас выпустили?

– Я устроила скандал, – очень просто ответила она.

Брунетти, которому больше ничего не объяснили, взглянул на Флавию, которая прикрыла рукой глаза и покачала головой.

– И что? – спросил он.

– Они сказали, что я могу уйти, если буду есть, так что теперь моя диета включает бананы и йогурт.

При упоминании о еде Брунетти попристальней вгляделся в нее и увидел, что ее покрытое синяками и царапинами лицо стало заметно худее и угловатее.

– Вам надо бы есть побольше, – сказал он. Сзади он услышал смех Флавии, но когда повернулся к ней, она напомнила ему о неотложных делах, спросив:

– Что там насчет Семенцато? Мы прочли сегодня утром.

– Все было почти так, как там написано. Убит в собственном кабинете.

– Кто его нашел? – спросила Бретт.

– Уборщица.

– Что произошло? Как его убили?

– Его ударили по голове.

– Чем? – спросила Флавия.

– Кирпичом.

С неожиданным любопытством Бретт спросила:

– А что за кирпич?

Брунетти вспомнил, что впервые увидел его рядом с телом.

– Темно-синий, размером примерно в две мои ладони, и на нем какой-то тонкий золотой узор.

– Что он там делал? – спросила Бретт.

– Уборщица сказала, что Семенцато придавливал им бумаги. А почему вы спрашиваете?

Она кивнула как бы в ответ на другой вопрос, оттолкнулась от дивана и прошла по комнате к книжным полкам. Брунетти поморщился, глядя, как осторожно она ступала, как медленно подняла руку, чтобы снять толстую книгу с высокой полки. Сунув ее под мышку, она вернулась к ним и положила книгу на низкий столик, стоявший перед диваном. Она открыла ее, пробежалась по нескольким страницам, потом полностью раскрыла и придержала обеими руками, обхватив обрезы.

Брунетти наклонился и поглядел на цветное фото на странице. Это оказались огромные ворота, но их точный размер определить было трудно, потому что они стояли изолированно, в помещении, возможно, в музейной галерее. Громадные крылатые быки замерли в угрожающих позах по обе стороны проема. Фон был такой же кобальтово-синий, что и кирпич, которым убили Семенцато, тела животных того же золотого цвета. При ближайшем рассмотрении Брунетти увидел, что ворота сложены из прямоугольных кирпичей, а фигуры быков – это барельефы.

– Что это? – спросил он, указывая на фото.

– Иштарские ворота из Вавилона, – сказала она. – Большая часть реконструирована, но кирпич отсюда. Отсюда или из того же места. – Прежде чем Брунетти успел спросить, она объяснила: – Я помню, что несколько таких кирпичей были в хранилищах музея, когда мы там работали.

– Но как он попал на его стол? – спросил Брунетти.

Бретт опять улыбнулась.

– Привилегия занимаемой должности, я полагаю. Он был директор, поэтому мог взять почти все что угодно из постоянной коллекции и принести в свой кабинет.

– Это нормально? – спросил Брунетти.

– Да, вполне. Конечно, они не могут взять к себе Леонардо или Беллини, но нет ничего необычного в том, что предметы из музейной коллекции используются для украшения кабинета, особенно директорского.

– А ведутся ли записи такого рода заимствований? – спросил он.

По другую сторону стола Флавия скрестила ноги, зашуршав шелком, и тихо сказала:

– Ах, вот оно как. – Потом добавила, как будто Брунетти спросил: – Я встречала его только раз, но он мне не понравился.

– Когда ты его встречала, Флавия? – спросила Бретт, не отвечая на вопрос Брунетти.

– За полчаса до того, как встретила тебя, cara. На твоей выставке во Дворце дожей.

Почти автоматически Бретт поправила ее:

– Это была не моя выставка.

У Брунетти появилось чувство, что эта же поправка делалась много раз и раньше.

– Ну, чья бы там она ни была, – сказала Флавия, – она только что открылась, а мне показывали достопримечательности, по полной программе – гастролирующая примадонна и все такое.

В ее тоне промелькнуло слегка ироничное отношение к своей славе. Поскольку Бретт должна была знать историю их знакомства, Брунетти заключил, что объяснение предназначено ему.

– Семенцато провел меня по залам, но у меня была репетиция после обеда, и полагаю, что я могла быть с ним резковата.

Резковата? Брунетти присутствовал при гневных вспышках Флавии, к которым едва ли подходило слово «резковата».

– Он все повторял, как он восхищается моим талантом. – Она замолчала и нагнулась к Брунетти, положив руку ему на плечо. – Это всегда значит, что человек и не слышал, как я пою, и, возможно, ему бы и не понравилось, зато он наслышан о том, что я знаменита, поэтому считает, что мне надо льстить. – Дав такое объяснение, она убрала руку и опять села на стул. – У меня было ощущение, что, рассказывая мне, какая чудесная выставка… – Тут она повернулась к Бретт и добавила: – Она и правда была чудесная. – Затем посмотрела на Брунетти и продолжила: – …Он хотел внушить мне, какой он замечательный, что организовал ее. А он не организовывал. Ну, я тогда не знала, что это выставка Бретт – но он был напористым, и мне это не понравилось.