Высота
Шрифт:
Пора!
Глубоко вздохнув, он потянул ручку управления на себя. Держать скорость, не давать ей быстро убывать!
Высотомер показывал семнадцать тысяч четыреста. «Думай о скорости и горючем!» — пронеслось в голове.
Высота — семнадцать тысяч четыреста пятьдесят метров.
«Давай, давай выше!» — мысленно подгонял он себя и самолет.
Скорость — пятьсот километров в час. Еще минуту — и надо кончать.
Стрелка скорости уже достигла отметки «400». Машина приближалась к границе управляемости. Надо спускаться.
Страшно было смотреть на высотомер, но он все же скосил глаза. Семнадцать тысяч пятьсот.
Мало! Это — поражение. Опять ничего не получилось. Ничего!
Матоуш подумал об этом со злостью, готовый снова бросить истребитель ввысь. Он чувствовал мощь машины, но до конца использовать ее так и не смог.
Ему было очень больно сознавать это, но он верил, что докажет свое, что однажды вернется с победой. А пока что всем тем людям, которые ждут его внизу и верят ему, предстоит испытать разочарование.
Он понимал, что теряет благоразумие, но взять себя в руки никак не мог. Горечь жгла его. Впервые в кабине истребителя ему было хуже, чем на земле.
— «Зенит», я — Триста двадцать седьмой, перехожу на свою волну, прием, — произнес он механически, вызывая диспетчера.
Тут же послышался голос Хмелика:
— Триста двадцать седьмой, я — Третий, проверь топливо, прием.
Матоуш опомнился, взглянул на шкалу — не поверил собственным главам. На приборной доске горел красный сигнал! Критический запас! Этого еще не хватало!
— Триста двадцать седьмой, я — Третий, доложите остаток! — настаивал Хмелик.
Матоуш понял, что командир верно определил его положение. Он молчал, лихорадочно думая, что делать дальше. Шансов у него немного. Нужно просить разрешения на приземление с противоположной стороны, хотя Хмелик сразу же поймет, что его баки пусты. Разрешения он не даст и погонит к лесу, чтобы Матоуш там катапультировался.
«Ну нет! — капитан ругнулся про себя. — Потерять машину? Только не сейчас!»
Нажав на кнопку радиостанции, он быстро проговорил:
— Третий, я — Триста двадцать седьмой, разрешите посадку с противоположной стороны.
Несколько секунд в наушниках слышался только треск. Потом он услышал то, что и ожидал:
— Триста двадцать седьмой, я — Третий. Посадку с противоположной стороны запрещаю. Курс — сто двадцать пять, квадрат «Мария», произвести катапультирование, прием.
— Иду на посадку! — прокричал Матоуш в микрофон.
Но Хмелик снова повторил свои приказ о катапультировании.
«Нет! — сказал себе Матоуш и сжал зубы. — Не буду катапультироваться! Приземлюсь, может, на запасную полосу, на брюхо, но все равно сяду».
Он взглянул на топливомер, на сигнализацию. Прислушался к шуму двигателей. Работают. Возможно, удастся совершить нормальную посадку. Он уменьшил угол снижения, чтобы выиграть в расстоянии. Ему надо было подойти как можно ближе к аэродрому. Началась борьба за секунды. Горечь поражения исчезла, теперь нужно было проявить все свое мастерство, чтобы спасти машину и собственную жизнь. На повторный приказ Хмелика о катапультировании Матоуш не ответил. С красным сигналом критического запаса топлива ему уже не раз приходилось садиться… Это дело буквально нескольких минут…
Пилот самолета МиГ-19 — единственный член экипажа и одновременно сам себе командир. В экстренных случаях он имеет право решать судьбу машины. Матоуш знал инструкцию, хотя и понимал, что эти требования не совсем правильны и обоснованны.
Он подался корпусом вперед, словно помогая истребителю победить в борьбе с катастрофической нехваткой топлива и с бешеным бегом секунд. Вдали, среди коричневых квадратов полей, показались серые очертания города.
— Я уже дома, — прошептал Матоуш. — Еще одну минутку…
Между тем на командном пункте стояла полнейшая тишина. Никто из пилотов звена Матоуша не решался произнести ни слова. Только Резек спросил со вздохом:
— Почему он не хочет послушать тебя, Гонза?
Хмелик пожал плечами:
— А как на его месте поступил бы каждый из нас? Теперь поздно говорить. Он принял решение, и я должен с ним считаться. Во всяком случае, в эти минуты. Кроме того, я должен помочь ему. Обсуждать будем потом.
Годек, Владар и Слезак с удивлением посмотрели друг на друга: майор вел себя совершенно необычно. Он подавил в себе беспокойство и волнение и целиком сосредоточился на действиях, которые ему предстояло осуществить в течение нескольких минут. Против Матоуша не было сказано ни единого слова. Они знали, что на карту поставлена жизнь летчика. Через несколько недель Хмелик уходит с должности командира эскадрильи, и тем, не менее он взвалил на себя ответственность за осуществление идеи Матоуша. Если Матоуш разобьет машину или погибнет сам, то этому невысокому, робкому и рассеянному с виду человеку, который долгие годы был их командиром, предстоит пережить много неприятностей, прежде чем он уйдет из армии.
Поручик Слезак всматривался через бинокль в небо, ища в морозной дымке темную точку. Он поражался спокойствию Хмелика и сейчас был готов простить ему все. Поручик опустил бинокль и взглянул на коренастую фигуру командира — предмет частых шуток летчиков. В эту минуту он не чувствовал ничего, кроме симпатии и уважения к этому человеку.
— Триста двадцать седьмой, я — Третий, доложите, где находитесь, прием, — настойчиво повторял майор в микрофон, ожидая ответа. Но в наушниках слышался лишь треск. Матоуш упорно молчал.
Через несколько секунд Слезак заметил черную точку.
— Я вижу его! — закричал он. — За рекой, примерно в пяти километрах отсюда!
Дверь распахнулась, и все, кроме майора, высыпали наружу. Гул нарастал. Резек вытащил сигареты, предложил окружающим. Они курили, не спуская глаз с горизонта.
— Все будет хорошо, — произнес Годек.
Наступившая после этого тишина была нарушена чириканьем воробьев, усевшихся на крыше. Курить стало невмоготу. Недокуренные сигареты полетели в пожухлую траву.
Как раз в это время у Матоуша кончилось топливо. Двигатели остановились. Сжав зубы, он рассчитывал порядок приземления. Для этого у него еще были возможности, главное, не потеряны скорость и высота.
Аэродром приближался. Матоуш напряженно смотрел на приборы. Хотя поворот на сто восемьдесят градусов у него не получился — самолет уже потерял высоту, — Матоуш сохранял спокойствие и не думал сдаваться. Сесть на грунтовую полосу, ограниченную флажками и протянувшуюся рядом с основной взлетно-посадочной полосой, теперь не удастся. Используя оставшуюся скорость, Матоуш пролетел над городом и выбрал за ним широкое коричневое поле, расположенное на пологом склоне холма. Там можно будет сделать посадку на глинистую почву, не особенно повредив машину.