Чтение онлайн

Я разобрал сумку, повесил в шкаф костюм для завтрашнего визита, убрал кулон в сейф и проверил артефактные контуры на шкатулке, а после спустился в холл. Штиль уже ждал меня в кресле у входа.

— Прогуляемся? — предложил я.

— Как скажете, шеф.

Мы вышли на улицу и неторопливо двинулись в сторону центра. Я шёл и впитывал атмосферу города.

Узкая мощёная улочка вывела нас на широкий бульвар, потом — на старую площадь с фонтаном и каменными скамьями. На углу работала кофейня с венским кофе. Я заказал классический меланж — кофе с молочной пенкой — и стакан простой воды на серебряном подносе. Так подавали кофе в Вене двести лет назад, так подавали его и сейчас.

Кофе был хорош. Не лучше того, что варил марокканец Дяди Кости, но и не хуже.

Штиль сидел напротив, пил эспрессо и невозмутимо листал на телефоне фотографии венских достопримечательностей, не забывая, впрочем, поглядывать по сторонам.

Погуляв по центру, мы вернулись в отель ближе к восьми вечера. Поужинали легко, отведав знаменитый венский шницель, а затем я поднялся к себе, выложил из сейфа кулон, проверил состояние, ещё раз пересмотрел документы.

Всё было идеально. Вопрос лишь в том, что скажет Отто фон Кранц.

Водитель уже знакомого нам «Штейра» подкатил к подъезду ровно в половину десятого утра. Мы со Штилем уже ждали внизу. Штиль держал в руках саквояж с кулоном и всеми документами.

Машина выехала из Вены на юг в сторону пригорода. Через сорок минут мы свернули с главного шоссе на узкую асфальтовую дорогу, вдоль которой росли старые платаны. Тени от их раскидистых крон делали подъездную аллею совсем тёмной. И вот, наконец, дорога вильнула — и я увидел жилище барона Кранца.

Это было нечто среднее между шато и небольшим дворцом. Построено давно, в конце восемнадцатого, может, в самом начале девятнадцатого века. Жёлтый камень фасада, белый портик с шестью колоннами, треугольный фронтон с гербом рода. Два крыла дворца симметрично расходились в стороны. Перед дворцом раскинулся вымощенный брусчаткой парадный двор.

А вокруг был парк. Не французский — с подстриженными по линейке изгородями и лабиринтами, а пейзажный — с длинными аллеями, ротондой у дальнего озера, скульптурами в тени деревьев.

Хороший вкус был у баронов.

Машина остановилась у парадного входа. Лакей в строгой ливрее распахнул двери. На верхней ступеньке портика нас уже встречал сам барон.

Отто фон Кранц предстал перед нами в безупречном тёмно-сером костюме-тройке. На безымянном пальце левой руки я заметил тот же перстень с фамильным гербом. Высокий, сухой, прямой как трость, в свои семьдесят два Кранц выглядел человеком, у которого впереди ещё лет двадцать активной жизни.

— Господин Фаберже! — Он спустился на одну ступеньку, протягивая руку. — Добро пожаловать в Кранцхоф! Безмерно рад вашему приезду.

— Барон. — Я пожал ему руку. Хватка коллекционера по-прежнему была крепкой. — Кранцхофф прекрасен, я впечатлён.

— Спасибо. Прошу. — Он жестом пригласил меня внутрь. — Господин помощник, конечно, может пройти с нами или подождать в холле — как вам будет удобнее.

Штиль коротко взглянул на меня, и я кивнул в сторону холла. На экскурсии телохранителю было бы скучно, а здесь, на территории Кранца, ничего непредвиденного случиться не могло. Сейчас барон отвечал собственной репутацией за нашу безопасность.

— Прежде чем перейдём к делу, господин Фаберже, — сказал барон, — позвольте показать вам мою коллекцию. Я обещал вам ещё в Антверпене.

— С удовольствием.

— Тогда прошу.

Он повёл меня в правое крыло — публичную часть дворца, открытую для посетителей в определённые дни недели. Сегодня посетителей не было: барон распорядился закрыть музей для прибытия гостя.

Анфилада тянулась через семь или восемь залов. Каждый зал был тематическим — по эпохам и регионам. Античные геммы, византийская работа, готика, итальянский Ренессанс. Маньеризм, барокко, восемнадцатый век, девятнадцатый, двадцатый…

Я не торопился. Идти быстро здесь было бы оскорблением к труду коллекционера. Кранц шёл рядом и комментировал особо интересные экспонаты.

Я ощущал это уже не как экскурсию, а как медленный экзамен. Барон присматривался ко мне. Не столько из недоверия, сколько из желания понять, кто перед ним. Знаток или дилетант? Свой или чужой?

— Взгляните на эту брошь, господин Фаберже, — он остановился перед одной витриной. — Семнадцатый век, мастер, увы, неизвестен, но, скорее всего, испанец. Что скажете?

Я наклонился к стеклу.

— Скорее каталонец, не кастилец, — сказал я. — Судя по манере закрепки. Видите, как идёт оправа вот здесь, по краю? Это очень характерная работа барселонских ювелиров, около тысяча шестьсот семидесятого года. У меня нет точной даты, но я бы поставил между шестьдесят пятым и восьмидесятым.

Кранц долго смотрел на меня, потом на брошь, потом снова на меня… И едва заметно улыбнулся.

— Ваша атрибуция точно совпадает с моей. Каталония, тысяча шестьсот семьдесят второй. Браво, господин Фаберже.

Мы двинулись дальше.

В нескольких витринах я не удержался и сам указывал на достойные внимания детали.

На одном кольце Бургундии пятнадцатого века был не сапфир, а тёмно-синяя шпинель — характерная ошибка той эпохи, когда камни не различали до химического анализа. На одной броши итальянского Ренессанса я узнал клеймо мастерской Лоренцо Гиберти-младшего, которое обычно путают с венецианским аналогом. Кранц слушал внимательно и улыбался всё шире.

К тому моменту, когда мы дошли до зала восемнадцатого века, я уже понимал — экзамен я сдал.

Наконец, мы вошли в зал, посвящённый искусству России. Это была небольшая комната, обтянутая тёмно-зелёным шёлком, с четырьмя витринами, расставленными полукругом. Под направленным светом сверкали четыре предмета.

Четыре работы Дома Фаберже.

Я остановился у первой витрины, где под стеклом лежал портсигар, о котором барон упомянул ещё в Антверпене: гильошированная эмаль зелёного цвета поверх волнистой гравировки, золотая окантовка, бриллиант старой огранки на застёжке. Конец восьмидесятых годов девятнадцатого века.