Выстрел Собянской княжны
Шрифт:
— Двойное крещение!.. — с ужасом прошептал он. — Она повторно крестилась, надругалась над таинством, над православной церковью… Грех-то какой! Грех-то какой, господа…
Молодые люди вежливо потупили взоры, отдавая дань уважения простой и глубокой вере старика пристава.— Ну… грех-то грех, — сказал после минутного молчания Андрей Львович, — да за него не судят. А вот за убийство судят! Пройдемте, господа, к виновнице всех наших встреч!
Они гуськом прошли в застенок: впереди Костя Кричевский, распахивающий двери, за ним брезгливо сторонящийся бедного казарменного быта полицейской части Дубровин в наброшенной на плечи богатой шубе, за ним задумчивый, покашливающий Морокин. Замыкал шествие убитый горем, постаревший лет на десять пристав Станевич. У дверей камеры остановились.— Вы можете просто в глазок посмотреть, — шепнул Морокин, заметив некоторую тревогу и нерешительность Дубровина. — С той стороны не видно лица смотрящего… Она вас не узнает.
— Да нет… отчего же… — после мгновенного колебания отверг его предложение молодой человек. — С чего бы это мне прятаться? Не к лицу!..
Андрей Львович кивнул понимающе и подал рукой знак Кричевскому. Костя распахнул дверь камеры. Внутри было темно. Свеча как раз догорала. Дубровин вошел первым и остановился на пороге, за ним столпились, заглядывая, все остальные. Преступница, имя которой столь часто поминалось за последние два часа, сидела все в той же излюбленной позе, поджав ноги к подбородку. Она подняла глаза, щурясь на яркий дневной свет, исходивший из дверного проема. Понемногу глаза ее привыкли, и она смогла различить того, кто стоял молча и недвижно.— Это вы, сударь? — прозвучал ее голос, слегка удивленный, но спокойный, точно явление здесь ее бывшего жениха не означало для нее конца притворства. — Пришли торжествовать?! Странно… Ранее не водилось за вами злорадства, добрее были.
— Я свидетельствую, — тоже спокойно и выдержанно произнес Дубровин, обращаясь к советнику юстиции, но глаз не сводя с прекрасного лица Сашеньки, обрамленного темными длинными кудрями. — Готов подтвердить под присягою и предоставить свидетелей: эта женщина — моя бывшая невеста Александра Рыбаковская. Теперь я могу уйти?
Морокин понимающе кивнул, посторонился, и невзрачный Дементий Дубровин, гордо неся высоко поднятую голову, повернулся и вышел из камеры, пошел коридором, уже невидимый. Шаги его звучали под гулкими сводами застенка все чаще и чаще и наконец перешли на бег и стихли.— Что ж… — сказал устало Андрей Львович, — на сегодня, пожалуй, все… Обдумать все надобно. Желаете что-нибудь заявить, сударыня? — обратился он к Сашеньке. — Нет? Ну и прекрасно! Действительно, что можно сказать в вашем положении? Кричевский, довольно! Запирай!
— Нет, постой! — вскричал вдруг становой пристав, мрачной тучею стоявший до поры в коридоре, не решаясь зайти в камеру к богоотступнице. — Не довольно еще! Преступница ты, матушка! Двойное крещение… Как же ты могла?! Надругалась… Насмеялась… Зачем?! Шалавы распутные такого себе не позволяют! Зачем, я спрашиваю?! Есть у тебя хоть что-то святое за душою?! Изуверка! Когда я спрашиваю, извольте отвечать! Девка!!!
Леопольд Евграфович протолкался мимо Кости и советника юстиции в камеру, к нарам, на которых, не дрогнув, не изменив положения и не повернув даже головы, сидела равнодушная Сашенька. Вид и голос его были страшны. Занеся огромную руку над ее кудрявой склоненной головой, он прорычал диким зверем, едва сдерживаясь, чтобы не наброситься на нее с побоями:— Крест! Крест, вам мною в церкви подаренный! Извольте вернуть! Немедля!!!
Она не обратила на его громы, раздавшиеся над самым ее ухом, ни малейшего внимания, даже улыбнулась слегка. Испуганный Костя подскочил, дрожащими руками снял с ее нежной горячей шеи с пульсирующей жилкой серебряный крестик, запутался цепочкою в густых волосах, заторопился, задергался, опасаясь причинить ей боль.— Сюда-а! — топая ногами, ревел окончательно вышедший из себя Станевич, не имея сил терпеть, будто медведь, палимый огнем. — Дай сюда немедля-а!!!
Он схватил в горсть цепочку и крест, рванул резко, так, что вырвал ей прядь волос. Она дернула щекой и зло поморщилась, взглянув на станового пристава долгим недобрым взглядом, точно дикая кошка. Он, тяжело сопя, поспешно пошел прочь, ударившись на выходе о косяк могучим плечом, так, что штукатурка обсыпалась на пол. Проходя коридором мимо пылающей печки, пристав голой рукой отворил раскаленную заслонку, не чувствуя боли, и с невыразимым отвращением на красном грубом лице швырнул в гудящее пламя крестик с маленьким изящным распятием, старинную витую серебряную цепочку ручной работы, и неотделимо впутавшуюся в нее длинную, шелковистую, темно-каштановую прядь…IV
— Что, что же делать мне, коли я так себя чувствую?! — быстро и горячо шептала ему в ухо Сашенька. — Коли я княжной себя вижу так ясно, как тебе и не передать! Может, матушка моя согрешила с кем из родовитой фамилии, а только не могу я примириться с тем, кто я есть! Не согласна я и не буду согласна терпеть никогда! Ну, скажи, скажи — чем я не княжна?!!
Она откинулась, горделиво изогнула шею, подняла голову, повелительно раздувая крупные, красивые, чрезвычайно чувственные ноздри, сверкая глазами, точно бриллиантами, даже в темноте.— Мне все равно! — ответил Костя, снова жадно припадая к ней сухими, растертыми в кровь губами.
— А раз сказавшись тебе княжной, как же могла я оборотить все дело?! Я же потерять тебя боялась! Как я боялась потерять тебя, милый!.. Ведь узнай ты, что я не княжна, а женщина из низкого сословия — ведь отворотился бы от меня презрением! Бежал бы! Что — неужто бы не бежал? Неужто и впрямь тебе неважно, кто я?! А тогда отчего ж тебе не принять меня за княжну?! Ведь тебе это все равно?!
— Мне все равно, кто ты… — шептал молодой Кричевский, точно в бреду. — Я живу тобой… дышу одной тобой… ты снишься мне каждую ночь… я жить без тебя не могу! Будь княжной, коли тебе хочется, мне до того нет никакого дела! Кто я такой, чтобы осуждать тебя… я сам грешен и гадок…
— Ну, вот видишь? — смеялась Сашенька, чувственно касаясь его припухшими губами. — Все и разрешилось! И какое нам дело до других?! Другие пусть себе думают, как им нравится, а мы будем думать, как нам нравится… свои правила устанавливать будем! Это же все только пустые слова… только смешные правила, другими людьми для нас установленные!
— Наплевать на других! — твердил Кричевский, зажмурясь, жадно вдыхая запах ее нежной кожи, истово веруя своим словам. — Мы сами все можем, вдвоем мы все можем!