Выздоровление
Шрифт:
Воронин повел плечами, поднес кружку к потрескавшимся губам. Вздохнул… Потом он долго сидел, боясь пошевелиться, содрогнулся и уронил опустошенную кружку. Губы его зашевелились.
— Ты к котлу прислонись! — крикнул Николай.
Воронин медленно взглянул на него.
И тут неожиданно и неслышно в таком шуме в дверях появилась жена Воронина Шура, доившая коров в первом гурте. Николай даже вздрогнул от этого явления, а Воронин посмотрел равнодушно и уронил голову. Не разжимая губ, Шура качнулась в дверях и пропала в потемках. Николай перевел дух и посмотрел на скотника, глухо о чем-то заговорившего.
— Чего ты? — переспросил.
Воронин выпрямился.
— Лебедиха, стерва, оппоила… Сказано: за мешок — бутылка белого. Нет, две поставила… Самогона не жалко… Ссволочь… Ты Козлова не видал?
— Ты один тут лежал!
— Ссучок, — выдохнул Воронин и опустил голову.
Потом он стал подниматься, разгибаясь так, словно его радикулит прихватил, пошел к двери, медленно перенес через порог ногу и пропал. Николай облегченно вздохнул.
«Это до какой степени надо на все наплевать», — подумал.
Он снова проверил контрольный краник. Выскочившая оттуда струйка воды была чувствительно горячей и парила. Форсунка работала четко, выбрасывая порции солярки, взрывавшиеся почти белым пламенем на отражателе.
Вскоре манометр стал показывать давление, и Николай приготовил шланг с железным наконечником для подогрева воды в емкости, за которой вскоре должны прийти доярки. В тесном помещении стало тепло и душно. «Вот и хватал Пленнов чирьи, — подумал Николай. — Тут распаришься, а чуть за дверь — и прохватило…»
Он подумал о Воронине, где-то он бродит, и нахмурился: испоганить такой день…
День еще только начинался, но он уже знал, что ничего особенного в нем не будет. Согреет воду, прибегут доярки, пошумят при нем маленько, потом явятся на работу телятницы, даст он им пар и воду, приедет часам к десяти молоковоз отмываться-отпариваться, и подойдет время сделать перерыв до вечера, когда все это повторится. Конечно, и эту работу надо делать, а главное, случилось — он работает, но уже чего-то еще хотелось.
Глава 14
СЕРДЦЕ КРАСАВИЦЫ
На четвертый день, в субботу, Николай собирался на работу неохотно, со вздохами и немного смущенным покашливанием. Зато Катерина, едва ополоснув припухшее лицо, тут же словно ожила. Николай объяснил это тем, что с понедельника она должна была выходить на работу в новый, механизированный свинарник. Туда и являться, кроме дежурства, надо будет попозже, и работа несравнимо легче, чем в коровнике, хотя оплата и этот самый неофициальный доход, не сказать чтобы совсем уж нетрудовой, выше и постоянней. Там хоть поросят дают.
— Че ж теперь, Тимке магарыч будешь ставить? — не удержавшись, съязвил Николай.
— Тимке-то магарыч, — беззаботно откликнулась Катерина, — а тебе завидно, небось?
— Из-за чего? — не понял Николай.
Катерина все же немного смутилась.
— Ну, тебе-то ни грамма нельзя…
— Хм! Я вот возьму да пропущу на пробу. Компанию звать не надо, сами каждый день собираются.
— А ты привечай их больше… Пошли, что ли?
Когда вышли, Катерина буркнула «счас» и, быстро прошагав через двор, скрылась на пустой овечьей карде, Николай встал к куче смерзшегося навоза. Пожурчали…
Задувал ветерок, неся редкую колючую крупку, и до фермы, кособочась, они дошли молча. Молчком и расстались, только разом взглянули на лампочку, мимо которой быстро промелькивали белые мушки. Нужна была зима, снег, Новый год уже скоро…
В котельной Николай орудовал не то что привычно, но уже как-то без размышлений, точно и размеренно. Едва только заработал котел, он поправил в головах старый свой ватный пиджак-полупальто и вытянулся на лежаке, сощурившись от света новой сильной лампочки.
Котельную он, можно сказать, уже обжил, натащив из дома всяких штуковин и приспособив их для разного рода удобств. Не облегчения себе добивался, поскольку перетрудиться тут было невозможно, ну, разве что приоглохнуть от шума, — старался поскорее обжиться, раз и навсегда забыть долгую бездельную маету. Теперь, на четвертый день, казалось, что и это получилось, летом надо только стены побелить да подмазать.
«А дальше что?» — думал Николай.
Сколько лет проработал на тракторе, и ни разу не задумывался так: а что же дальше? А тут поехало… Мысленно он принимался спорить сам с собой, но, что это за спор, и не выскажешь.
На котел он теперь взглядывал смело. Вчера даже специально бросал его без присмотра минут на десять. Вышел за дверь, постоял и, бросив взгляд на красно-желтый окоем неплотно прилегающей дверцы топки, пошел к сторожке, где помещался и красный уголок фермы. Летом там жили сезонники, и где-то тут Катерина варила им обеды. Дорогой он еще обернулся, подумав, что истинно дурью мается, но в сторожку все же вошел. Там было холодно и накурено. Плакаты и таблицы на стенах казались серыми, прошлогодними, на длинном столе валялись вперемешку косточки домино, лежали несвежие газеты и тощие журнальчики.
Николай прошелся вдоль стола, глянул на койку, заваленную грязными матрацами, потом выбрал себе газеты посвежее на вид, прихватил два журнальчика, словно за этим и приходил, и, невольно убыстряя шаг, вернулся в котельную.
С первого взгляда ему показалось, что стрелка манометра перешла отметку «два», и он, бросив газеты, подскочил к крану, пустил пар в емкость с водой, быстро снова взглянул на манометр. Стрелка подрагивала возле единички, но, может быть, она там и сразу, как он вошел, стояла…
Вспомнив это, Николай усмехнулся, поднял руку и взял у себя за головой какой-то журнал, из вчерашних. Умостив голову, взглянул на потрепанные первые страницы и стал нехотя перелистывать, пока не наткнулся на цветную картинку, на красивую, в лиловом платье, купчиху. «Б. М. Кустодиев. Купчиха», — прочитал он подпись и нисколько не удивился совпадению. Подбородок у этой купчихи был Катеринин.
Николай листнул журнал дальше, и другая картинка прямо ожгла его. «Красавица», — прочитал он, оперся локтем и сел, чтобы лампочка не била в глаза. Теперь, на ярком свете, он увидел, что журнал уже захватан чужими руками, но картина засветилась и из-под грязных пятен.