Чтение онлайн

– В качестве профилактики, - подсказал я.

– Не знаю, про какую филактику ты говоришь, но при цинге клюква - первое дело.

Кузьмич помолчал, а затем, взглянув мне в глаза, спросил:

– А ты, мил человек, ежели не секрет, за что в лагерь угодил?

– За девушку одну вступился. В Одессе дело было, я докером работал, а она была комсоргом порта. Сидели в кафе, тут одна компания начала в ее адрес колкости отпускать, ну я и подошел к ним, попросил извиниться.

– Не захотели?
– скорее утверждая, чем спрашивая, хмыкнул хозяин.

– Угу, еще и на меня начали бочку катить. Предложил выйти поговорить на улицу - они прямо в кафе устроили разборки. Положил там всех, а сынок какого-то там партийного начальника со сломанной челюстью оказался в больнице. Вот за него-то, так думаю, мне шесть лет и впаяли.

– А твою кралю часом не Варей звали?

– Хм... Она.

– Ну, я так и подумал, - дернул себя за бороду Кузьмич.
– А в какую сторону таперича путь держишь?

Сказать? Ну а что, и так понятно, что иду на север, а что там может быть, кроме Архангельска? Левее к западу, правда, финская граница... В принципе, охотник вызывал у меня доверие, почему бы и не поделиться планами, которые пока пребывали, между прочим, в весьма зачаточном состоянии.

– На север иду, думаю, может, удастся в Архангельске пробраться на какое-нибудь заграничное судно. А там... Просто уплыть подальше.

– Дык навигации сейчас никакой, до мая, считай, льды стоять будут. Доберешься до Архангельска, начнешь бродить по городу, искать жилье и пропитание, тебя первый патруль и прищучит. Или люди добрые сдадут, разницы нет.

– Так что же вы предлагаете?

– Я бы на твоем месте пока не дергался, месяца три тут пожил, а затем уже можно и дальше идти.

– А можно?

– Дык чего ж мне, жалко что ли? Окромя меня здесь никто почитай и не появляется. С голоду не помрешь, кое-какие припасы в подполе есть, да и я буду наведываться раз в месяц. Дровишек уж нарубить-то сможешь, вон колун в углу стоит, отвары какие варить - подскажу.

– А если погоня все-таки набредет на вашу заимку?

– Оно, конечно, всякое может быть, - философски заметил Кузьмич.
– Иногда и баба пятерню рожает, у нас такое было три года назад, вот те крест. Однако ж, другого ничего предложить не могу. Идти тебе через зимнюю тайгу, тем паче в таком состоянии, все равно нельзя. Ну как, остаешься?

– Остаюсь, - ответил я после легкой заминки.

– Ну и ладно. Тогда давай, обживайся, попозже я тебе покажу, что в подполе хранится, а я пока шкурками займусь.

В следующие два часа охотник соскабливал со шкурок жир, прирези мяса и сухожилия, протирал тряпкой с опилками и натягивал на деревянные дощечки в метре от печки. Назывались они 'правилки', как объяснил Кузьмич. Беличьи на мелкие, шкурку росомахи - на 'правилку' покрупнее.

– Теперь пусть сохнет, - с чувством выполненного долга произнес охотник.
– А я пока раствором займусь.

В соляном растворе, по словам шкурки должны были пролежать не меньше 12 часов. За это время мой спаситель собирался походить по округе и еще пострелять пушнины, пообещав к темноте вернуться.

– К вечеру вернемся, может, даже с прибытком. Тогда уж можно будет и в заготконтору все сдавать. Вон под топчаном еще десятка два шкурок лежат, уже готовые, - кивнул он на мою лежанку.

– И много платят?

– Сколько платят - все мое, - усмехнулся охотник.
– А если серьезно, то на жизнь хватает, но и только. Ну и кое-что дочке в Ленинград отправляю, она у меня там на врача учится.

– А жена ваша где?

– Так нет ее, - нахмурился Кузьмич.
– Три года уже как от чахотки померла. Дочка и сказала, что выучится на врача, чтобы в нашем поселке никто больше не умирал.

– Обещала вернуться? Похвально, хотя в Ленинграде наверняка у нее будут предложения работы, если она закончит учебное заведение с хорошими оценками.

– Вернется, куда она денется... У нее жених здесь, Ванька, сын директора заготконторы, они жениться решили, когда моя Дашка с учебой закончит и в поселок вернется. Я уж, чего там, сам понемногу на свадьбу откладываю, какое-никакое приданое все равно нужно.

– А сами вы, извиняюсь, потомственный охотник?

– Потомственный ссыльный, - хмыкнул в бороду Кузьмич.
– Деда моего в эти края еще при Александре II Освободителе вместе с семьей сослали, чтобы в Москве народ не мутил. Я уж тут и родился.

– А кем был ваш дед?

– Кем был? Хм... Был он, милок, чиновником особых поручений при генерал-губернаторе Долгорукове.

Что-то такое мне вспомнилось, поскольку одно время я всерьез зачитывался Акуниным.

– А фамилия ваша, случайно, не Фандорин?
– наудачу спросил я, сам понимая, как глупо звучит мой вопрос.

– А с чего ты взял, что Фандорин? Не, мы Лукины.

– А как же ваш дед народ мутил? Против царя агитировал?

– В том-то и фокус, что ратовал за отмену дворянского сословия, как изжившего себя. А сам был дворянином, это, получается, против себя же и агитировал.

– Получается, вы еще и из дворян?

– Пращур мой, слышал еще от деда, под Петром Великим воевал шведа, знаменосцем был. А сам рекрут из простых землепашцев, но Петр Лексеич его храбрость оценил, дворянским титулом пожаловал и земли выделил под Псковом.

– А в чем храбрость состояла?

– Не дозволил недругу завладеть знаменем полка, в одиночку, с палашом в руках, израненный, отбился от десятка шведов.

– Это действительно серьезно, - согласился я.

– Серьезно, - подтвердил Кузьмич.
– Да только лишили моего деда дворянского звания. Для отца и меня-то, может, и к лучшему, потому как после революции с дворянами разговор был короткий.

– Не было бы счастья, да несчастье помогло, - хмыкнул я.
– А поселок ваш, наверное, Кослан называется?

– Он самый. Слышал о нем?

– Да просто на карте отмечен, а других населенных пунктов в округе вроде бы как и нет.

– Ну да, это верно, места здесь глухие. Сто верст можно пройти и ни одной живой души не встретить, только зверье непуганое. Ну так оно и хорошо, чужие люди тебя не потревожат. Я тебе сейчас еще отвара сделаю, пить нужно часто, чтобы хворь быстрее выходила. И поснедать достану, чтобы самому в погреб не лазать, силы тебе беречь надобно.

Так я и остался один в избушке коротать зимний день. Лежал, глядя в светлое пятно оконца, до которого мог дотянуться, не вставая, рукой и, поскольку заняться больше было нечем, размышлял.