Выжженный край
Шрифт:
«А ведь это он в пятьдесят седьмом, — вспомнила Кук, — привел целый взвод полицаев и устроил засаду в банановых зарослях, чтобы выследить и убить моего отца. Сколько еще смертей, какие чудовищные пытки на его совести… Когда-то он громогласно заявил, что «не станет делить одно небо с вьетконгом».
И вот теперь он стоял перед ней, униженный, ссутулившийся. Не будь она волостным председателем, она оттолкнула бы стол и бросилась на этого негодяя. Но сейчас не оставалось ничего другого, как позвать девушку-ополченку, чтобы отвести его в управление госбезопасности. Когда они были уже у порога, Кук, повинуясь безотчетному чувству, окликнула его. Однако тут же овладела собой, лишь та резкость, с которой она говорила, выдавала ее:
— Кунг! — резко сказала она, едва сдерживаясь, чтоб не кричать. — Ты понимаешь, почему тебя заставили вернуться в Чьеуфу?
— Да, уважаемая представительница революционного комитета, понимаю. Чтобы я осознал свою вицу…
— Посмотри вниз, себе под ноги, на чем ты стоишь?
— На земле…
— Нет, не на земле — ты стоишь на крови! Здешняя земля полита кровью людской, и это по твоей вине. Слышишь?!
— Да, слышу…
— Запомни — не земля у тебя под ногами! — Голос Кук взлетел до самой высокой поты. — Взгляни, что над твоей головой? Помнишь, ты заявил, что не станешь делить одно небо с вьетконгом?
— Нет, не помню…
— Ну, ладно. Тогда постарайся сейчас хорошенько запомнить: вьетконг не жаждет твоей крови, революция не хочет мстить. В управлении госбезопасности тебе предстоит рассказать все: кого пытал, кого убивал. Потом тебя снова отправят к нам, и все наши люди из Чьеуфу внесут добавления в покаянный лист, что тебе придется написать о себе. Здесь с тобой свои счеты. Ступай!
Дед маленькой Тху, старик лет семидесяти, худой жилистой рукой в крупных лиловатых венах поддержал опускающуюся сверху бамбуковую дверь-плетенку, выпуская гостью из дома, и проводил ее до калитки, не переставая жалобно причитать:
— Беда какая, урок мне, старому дураку, до седых волос дожил, а ума, видать, совсем не нажил! На мне вина. Лучше бы мне помереть! Внученька моя бедная!
— Что теперь говорить, ничем уже не поможешь. Да и чем вы-то виноваты, не вы же эти мины здесь оставили! — сказала Кук.
— Оно верно, только построже надо было внучатам наказать, чтоб никуда не ходили! Тху, внученька моя дорогая!.. — снова запричитал он.
На бамбуковой лежанке валялось вышитое нейлоновое платьице, все в пятнах крови. Глядя на это платьице, Кук подумала, что маленькая Тху, такая, какой она ее помнила, за эти годы уже выросла и наверное стала совсем взрослой… Кук но видела ее после возвращения Нгиетов с Юга. Кук с состраданием смотрела на горестное лицо старого Нгиета. Известный балагур и весельчак, байки которого славились но всей округе, он сейчас был совершенно убит горем. Залитое слезами лицо его, прорезанное где глубокими бороздами, а где мелкими гусиными лапками морщин, сейчас было землисто-серого цвета.
Оп без устали корил себя за то, что дом, как ему казалось, был еще не закончен только по его старческой нерасторопности. И свидетельство этому было прямо перед глазами: дверь-плетенка, временная, недоделанная, которую надо было придерживать обеими руками, чтоб выйти. Будь все готово, упрямо твердил старик, внучке не надо было бы и выходить из дома за малой нуждой.
Кук была очень расстроена. Никакая сила не могла сейчас остановить этот непрестанный, сразу же после первых дней освобождения волости обрушившийся людской поток — люди возвращались в родные края, не думая о том, что некогда родной им клочок земли, последние несколько десятилетий служивший плацдармом для врага, где превратился в настоящие дикие джунгли, а где все еще был густо нашпигован минами и колючей проволокой. Никто не хотел принимать этого в расчет, а волостному комитету не под силу было помочь всем сразу с устройством жилищ и обзаведением хозяйством.
Нгиеты несколько лет жили на две семьи. Старик с тремя старшими внуками ушел в Виньлинь, на север. После того как подписали соглашение о прекращении огня [12] , он сразу же вернулся в Куангчи и временно осел в Чьеухыонге — волости, где жили один католики, в четырех километрах от Чьеуфу. Только совсем недавно, примерно полмесяца назад, когда из Куангчи окончательно выбили врага, вернулся сюда и его сын с невесткой, а с ними и четверо младших внуков. Привез их всех маленький рейсовый автобус, до отказа забитый нехитрым скарбом — столами, стульями, шкафами, кроватями и десятком перепачканных сажей, затянутых паутиной листов железа. Все семейство вместе с пожитками выгрузилось из автобуса на грунтовую дорогу у берега реки. От дороги протянулась выложенная кирпичом тропка к собору. Молодой Нгиет — к этому времени он уже три года как сбросил солдатскую форму и сейчас был в клетчатых брюках и трикотажной, плотно облегающей рубашке — едва успел расплатиться с хозяином автобуса, как услышал знакомое глухое покашливание и оглянулся: им навстречу спешил старый Нгиет. Взглянув на сына, он сердито насупился. Молодой Нгиет, бросившийся было к отцу, замер на месте. Доги — трое старших, гуськом шагавших вслед за дедом, и младшие, приехавшие с отцом и матерью, — недоуменно и даже враждебно уставились друг на друга. Проблема, с которой на первых порах столкнулась эта семья, была не из простых: в Чьеухыонге жили одни только католики, свободного места там но было, короче говоря, это была чужая земля, и без того слишком густо заселенная — домишки здесь так и лепились один к одному. И потому буквально на следующий день, пока другие жители деревни всем миром отправились глазеть на только что оставленный врагом гарнизон — глянуть, как жилось марионеточным солдатам на казенном коште, — оба Нгиета, отец и сын, разобрали хибару из бамбука и соломенных циновок, прилепившихся к остаткам разбомбленного дома; в ней старик с тремя внучатами прожил с середины семьдесят третьего.
12
Имеется в виду Парижское соглашение по Вьетнаму, подписанное 23 января 1973 г.
Старому Нгиету удалось нанять двухвесельную лодку. Туда все и сгрузили: и скарб, привезенный стариком три года назад из Виньлиня, — кувшины, бутыли, алюминиевые гильзы от осветительных ракет, что служили вместо ведер, бамбуковые стропила, балки, соломенные циновки, служившие до сих пор стенами; и вещи, которые молодые Нгиет с женой привезли с собой из эвакуации, — доски, кровельное железо, всякая пластмассовая ерунда, столы, стулья, кровати… Лодка направилась вниз по реке и достигла излучины, где раньше проходила граница. Здесь старый Нгиет велел остановиться и выгружать вещи на берег. Сам он выбрался раньше других, поднялся на пригорок и, приставив ладонь к вылезшим бровям — от них каких-нибудь две волосины, рыжих, как на кукурузном початке, осталось, — принялся обозревать окрестности. В прошлые годы он сотни раз бывал здесь и, стоя на этой половине разделенного села, смотрел в ту сторону, на другую половину. Всякий раз взгляд натыкался на привычный ориентир — наполовину обгоревшие столбы, гордо высившиеся посреди этого холмистого края.
Молодой Нгиет вместе с женой, тонкой и гибкой, как тростинка, переносили на берег циновки. Старик нетерпеливо окрикнул их.
— Тебе это нужно знать, — торжественно начал старик, обращаясь к сыну, и простер руки в сторону столбов между двумя рядами колючей проволоки: это было все, что осталось от их старого дома, — Вот он, дом, в котором ты появился на свет! Слушаешь меня? Паш сад к тем отходил. Однако мы с односельчанами сложа руки не сидели, мы несколько лот своего добивались, и пришлось марионеткам свой флаг, а они его как раз на нашем доме повесили, спять и метров на сто с гаком отодвинуть. Вон видишь, до колючей проволоки, по ней граница шла.
Старый Нгиет не отводил пристального взгляда от родного пепелища. Теперь предстояло ставить новый дом. Старик, достав из-за пазухи сложенный красный флаг с золотой звездой, не теряя времени отправился к обгоревшим столбам и приладил ого к одному из них. Некоторое время он стоял молча, любуясь полотнищем, которое полоскал ветер, потом огляделся кругом. Посмотрел на высокое небо, на раскинувшиеся вокруг земли и вдруг полез в карман брюк, как фокусник извлек из него флягу с треснутым горлом, пластмассовый стаканчик. Над зарослями тростника, грудами битого кирпича и черепицы разнесся крепкий спиртной дух, унылое запустение отступило, сразу повеяло чем-то домашним, вспомнилось о праздниках, когда собирались вместе всей семьей. А старик, пригубив вина, ощупывал и гладил столбы, тихонечко приговаривая: «Ишь до чего крепкие, стоят как ни в чем не бывало». Несколько дней затем никому, даже сыну, не разрешал и близко подойти к пепелищу. Взял заступ и, бережно перебрав сперва обломки кирпича, прошелся по каждому клочку земли. Сколько лет здесь его род прожил, сколько поколений на этом месте родилось и выросло, а теперь от всего остался один пустырь, сплошь заросший сорными травами. На уборку обломков кирпича и черепицы, всего, что осталось от старого дома, ушло несколько дней. Затем старик принялся выпалывать бурно разросшийся здесь тростник и сорняки. Под одним из кустов, меж обломков обвалившейся стены, он наткнулся на солдатский вещмешок и пайку риса — то и другое под руками рассыпалось в прах. Старик не умел обезвреживать мины и придумал свой собственный способ: делался подкоп так, чтобы верхний слой земли осел, и мины сами себя обнаруживали. На том месте, где стоял дом, была передняя линия обороны, земля эта много раз переходила из рук в руки, особенно в семьдесят втором, когда здесь сражались за каждую пядь, и потому все было нашпиговано железом.
Затем старик пометил безопасное место, откуда он выбрал мины, и проложил к нему тропку. Можно было считать, что расчистка площадки хоть и временно, но все же закончена. И старик наконец позволил себе передохнуть и, вытирая руки, все в кровоточащих ранках и ссадинах, думал о том, какое же это великое счастье — всей семьей снова собраться под одной крышей, в своем доме и на своей земле, от дедов и прадедов унаследованной.
По деревне печальная весть разнеслась мгновенно, от дома к дому, быстро узнали ее и те, кто был в поле: маленькая Тху, подорвавшаяся на мине, умерла в уездной больнице.
— Слыхали, малышка-то у Нгиетов умерла!
— Ой, а я ее только вчера видала, она рыбу ловить шла!
— Бедная девочка, когда мы вместе в эвакуации были, она к нам каждый день забегала, все братишку своего на руках таскала, нянчила…
— А какая красавица! Выросла — уж точно артисткой бы стала!
— Да, симпатичная девчушка, и умница, и послушная!..
— Ох, а паши-то сорванцы так и носятся очертя голову! Еще, чего доброго, тоже на мину напорются…
Вечером на большаке, идущем к деревне, показалась небольшая процессия с носилками, на которых лежало хрупкое тельце девочки, покрытое красным одеялом. Рядом нетвердым шагом ступала жена молодого Нгиета, простоволосая, растрепанная, с застывшей на лице горестно-недоуменной гримасой. Опа безудержно голосила, не в силах отвести обезумевшего взгляда от носилок.