Чтение онлайн

Трехполюсная система оказалась неустойчивой, она не выдержала испытаний в частности потому, что Наполеон не соглашался на абсолютную самостоятельность Александра. В конечном счете Россия была поставлена перед выбором: стать зависимой от Франции или постараться сохранить собственную свободу выбора. Нетерпение и самоуверенность Наполеона сокрушили трехполюсный мир, объединив усилия России и Англии в борьбе против наполеоновских посягательств на мировую гегемонию.

Первый случай, когда человек прометеевской культуры почти получил ключи от русской истории, пришелся на осень 1812 года, когда Наполеон во главе общеевропейской армии преодолел спасительное для русских бездорожье и после ожесточенного сражения у Бородино занял Москву. Его взору предстал русский Восток, для Запада это был первый случай такой близости к покорению гордой наследницы Византии. Прежде главенствующим ракурсом западной экспансии были юг и запад. Вместе с Наполеоном вся западная интеллигенция поневоле обратила фокус своего внимания на русского колосса. В определенном смысле «открытие России», соприкосновение с ее глубинами многих тысяч участников «великой армии», было одним из важнейших результатов великой французской революции и наполеоновского насильственного объединения Европы.

Нужно отметить, что, помимо геополитики, у Наполеона проявился специфический интерес к малоизвестной цивилизации Московии. Император страдал от «кротовой дыры» Запада, его камерности перед громадным миром России — Сибири. Известен его афоризм: «Только на Востоке возможны свержения грандиозного стиля». Еще в период завоевания Египта он предложил императору Павлу Первому вместе выступить путями Александра Македонского в Индию. Со вторым российским императором — Александром Наполеон договорился о союзе в Тильзите. Союз не сделал Россию управляемым доменом Запада и именно поэтому Наполеон перешел Березину в восточном направлении. В Наполеоне западный «прометеизм» нашел свое высшее воплощение, и поздней осенью 1812 года этот западный титан вглядывался в мрак российской пустыни, в основы единственного государства, против которого он выступил, но не победил. Москва, эта, по словам Наполеона, «азиатская столица большого царства с ее бесчисленными церквями в форме китайских пагод», оказала на прометеевского героя Запада неизгладимое впечатление. Два мира вошли в тесное соприкосновение и совокупная мощь Запада в тот раз оказалась недостаточной, чтобы подчинить Россию.

Как обобщает дворянский период российских отношений с Западом Дж. Биллингтон, «при Екатерине и Александре Россия придвинулась ближе в Европе физически и в духовном смысле, но она так и не обзавелась долей в политическом и институциональном развитии Запада. Русские города были перестроены по неоклассической модели, но русская мысль оставалась не тронутой классическими формами и дисциплиной… Неясные надежды уступили место страху, как бы Россия не обрела национальную политическую систему». Эти страхи русских верхов сказались в отзыве студентов, закрытии границ и (как кульминация) в борьбе с декабристами и их прозападническими идеалами.

Второй (после петровского) период сближения России и Запада наступил после триумфального вступления русских войск в Париж. Нужно отметить, что примерно за пятьдесят лет Россия трижды успешно вторгалась за свои западные пределы. В 1761 году русские войска взяли Берлин, в 1796 году Суворов освободил от французов Северную Италию, а в 1814 году император Александр Первый вошел в Париж. Все основные европейские страны — Британия, Австрия, Пруссия, Испания были союзниками России, что создавало предпосылки развития связей России и Запада. Опыт огромной армии, воочию увидевшей Запад, новое чувство национального самоуважения, возникшее после войны с Наполеоном, подняли русских в их собственных глазах и в глазах Запада и укрепили их дружеские отношения. Первые литературные гении России увидели в Западе свою интеллектуальную родину. Эта фаза российско-западных отношений продолжалась вплоть до Крымской войны.

Начиная с 1815 года пять европейских держав определяли судьбы мира. Особенностью этого квинтета была не только обнаруженная общность интересов, но и цивилизационная и модернизационная разномастность его участников. Англия и, позже, Франция, овладев паровой машиной, вошли в мир промышленной революции; Австрия и Пруссия шли в арьергарде технического прогресса Запада, а Россия, при всей ее военной мощи (продемонстрированной, скажем, во время революций 1848 года), вообще практически не участвовала в самом главном процессе современности.

Но стратегически Петербург активно опирался на оба германских государства и это как бы восстанавливало баланс. Имея дружественную западную границу Николай Первый мог вести силовую политику на Балканах, в Закавказье, на Ближнем Востоке, но до того времени, когда стало ясно, что парусный флот России на Черном море не может сдержать дымные пароходы англо-французов. Парадоксом является то, что именно в тот период, когда после эпопеи 1812–1814 годов Россия с поэзией Пушкина и прозой Гоголя вошла в глубинное русло европейской культуры, Запад почти на столетие едва ли не потерял интеллектуальный интерес к огромной стране на своих восточных границах. В значительной части это объясняется тем, что в послеромантической Европе знамением дня становится национализм с характерным самоутверждением и скептицизмом в отношении иных этносов. Частично эта своеобразная «утеря интереса» может быть объяснена тем, что с победой над Наполеоном пришло признание России как великой державы. Отныне о ее колонизации не могло быть и речи, а Запад в эти десятилетия окончательно делил Африку и Азию. Фактом является то, что до трехмиллионного потока эмигрантов из России в послеоктябрьскую пору Запад не столь уж много знал о золотом и серебряном веках русской культуры. Посреднические элементы, такие как остзейские немцы, стали выступать критиками России и ее культуры. До первой мировой войны на Запад проникло лишь несколько шедевров русского духа — творения Толстого, Тургенева, Достоевского, несколько опер Чайковского. Практически неоткрытым оказался основной пласт всего созданного русскими талантами между 1814–1914 годами. Русская живопись так и не проникла в музеи и энциклопедии Запада, русский символизм остался за чертой европейского понимания, равно как гений Тютчева, Лермонтова, Чехова. Русская философия осталась для Запада терра инкогнита.

Для исторического опыта связей России с Западом в XIX веке в общем и целом характерна вражда Петербурга с лидерами Запада. В начале XIX века Россия погубила Наполеона, а затем во второй послепетровский период — в течение целого столетия была соперницей лидера Запада — Британии. «Восточный вопрос» — судьба Константинополя как бы въелся в плоть и кровь многих англичан, затем Лондон беспокоила русская экспансия в Азии, безопасность северных подходов к Индии. Отголоски этих опасений были ощутимы даже после сближения, наступившего после 1907 года, вплоть до предкризисных дней 1914 года.

Следует с сожалением отметить, что при всех необычных по своей массовости контактах, русские так и не создали каналов постоянного общения с Западом, эффективных способов организованного восприятия западного опыта, позволившего бы целенаправленно следовать за институциональным развитием Запада. Сохранился старый порядок вещей — знатные (или ученые) русские ездили на Запад; западные гувернеры (и, иногда, ученые) наезжали в Россию.

На этом втором дворянском этапе возникает новая тенденция, у которой оказалось большое политическое будущее. Отчетливее всех ее выразил полковник Павел Пестель, глава южного общества декабристов. В его умственном кругозоре английская и французская политические системы отнюдь не смотрелись идеалом будущего развития России. В своей «Русской Правде» он видит будущее России в гомогенном государстве, управляемом однопалатным парламентом, в аграрной реформе, в радикальном социальном переустройстве. По существу, мы видим начало традиции, прямо ведущей к революционерам второй половины XIX века и к Ленину. Пестель предвидел жесткую диктатуру и принудительные реформы, он желал реализации особой, незападной «русской правды». В этом плане он отстоял и от западника Сперанского, и от протославянофила Карамзина. Эта тенденция волевого подхода, сознательного насилия (ради сокращения отстояния от мировых лидеров развития) стала стойкой российской традицией.

Прозападные царские верхи сурово расправились с революционным декабризмом. Крушение западнических идеалов декабристов (пишет Г.П. Федотов) «заставляет монархию Николая Первого ощупью искать исторической почвы. Немецко-бюрократическая по своей природе, власть впервые чеканит формулу реакционного народничества: "православие, самодержавие и народность". Это был первый опыт реакционного народничества… Если барин мог понять своего раба (Тургенев, Толстой), то раб ничего не понимал в быту и в миру господ». Так обозначилось взаимоотчуждение уже не только западных и почвенных слоев, но и между властями (отшатнувшимися от революционного Запада) и массой народной.

После декабря 1825 года Россия погрузилась в суровую николаевскую атмосферу, где номинально господствовала дисциплина и фактически воцарилась враждебность по отношению к передовым западным новациям. Это тем более обидно, что Россия впервые почувствовала свою силу (испытанную в войне с Наполеоном) и, поверив в свою мощь и будущее, готова была более легко и естественно воспринимать лучшее, порождаемое Западом. Достойно сожаления то, что николаевское противостояние западному рационализму началось в период выделения значительного слоя русских, жаждущих погрузиться в мир разума и знаний.

Правительству нужна была позитивная мобилизация сил, но ради избежания унизительного самоунижения цари избрали «наступательные» лозунги. Напомним, что между шестнадцатым и восемнадцатым столетиями они отстаивали «более истинный» характер российского православия. При императоре Николае Первом завершилось молчаливое признание превосходства Запада, но царь официально противопоставил православие, самодержавие и народность российского строя декадентству Запада. И хотя в домашних библиотеках еще стояли энциклопедии Дидро, внутренняя атмосфера стала более жесткой в отношении Запада. Символом этого антизападничества стал министр образования С. Уваров (автор знаменитого лозунга «Православие, самодержавие, народность»), царивший в русском образовании с 1833 по 1855 год.