Чтение онлайн

— Вы же не отпустите меня к ней, — с горечью констатировал Ро.

— Извини, не могу. Уж слишком далеко. Даже в сопровождении родителя такую отлучку не одобрят, тем более перед самым выпуском. Но время ещё есть.

— Время для чего? — отрешённо спросил кадет, хотя уже напридумывал себе ответов: — «Чтобы жить с этой мыслью? Чтобы смириться? Чтобы написать и получить десяток писем, в которых не будет её и меня?»

— Чтобы понять её и простить.

— Мои к ней чувства — это не вашего ума дело! — процедили губы, словно пытаясь дерзостью и хамством скрыть сковавшую сердце и разум скорбь.

— Роваджи. Ты огорчён, понимаю, но это не даёт тебе права огрызаться, — напомнил командир, придав голосу строгости. — Это уж точно не приблизит тебя к ней.

— А что приблизит? После выпуска меня сразу же призовут. Запрут там, куда вы меня направите, и пройдёт не меньше года прежде чем смогу позволить себе отлучиться.

— Поэтому в твоих же интересах получить хорошие рекомендации и произвести правильное впечатление. На похороны солдат всегда отпускают, но если будешь на хорошем счету, то сможешь добиться отпуска, чтобы проститься.

Звучало по-алуарски до тошноты. Проститься. Не быть рядом, чтобы наверстать потраченные годы, не окружить заботой оставшиеся месяцы и дни, а просто проститься и похоронить. Как нечто отслужившее, пережитое. Если подобные слова и могли кого-то утешить, то точно не Ро.

— Знаешь, у нас так не принято, — взялся заполнять тишину капитан. — То, как у вас с матерью. Мы раньше учимся ходить, чтобы затем летать. Понимаешь? И всё же меня очень трогает то, как она тебя любит. Пишет все эти годы и просит лишь об одном. Хочет, чтобы ты был счастливым.

Покидать командира без разрешения — не просто дурной тон, а нарушение уставного порядка. Роваджи знал это, но не думал об этом. Он медленно поднялся со стула, не больно-то понимая, что делает, и понуро вышел из кабинета. Как спускался по лестнице он уже не помнил, и пришёл в себя лишь на плацу. Стоял один под звёздным небом и смотрел туда, где за казармами и двумя рядами стен, за ровными полями и редкими изгибами Багрового хребта скрывался север.

Халасатца тянуло на настоящую родину, где круглый год зрели сочные фрукты, собирались богатые урожаи, создавались лучшие изделия из стекла, шились прекраснейшие наряды, гремели ярмарки, а в самое сердце Берки беспрестанно били молнии, попадая точно в тончайшую башню, а потом каким-то немыслимым образом разбегались по плафонам городских фонарей. Шпиль Ро никогда не видел, как и столицу, но на стеклянные шары и колбы, в которых метались сияющие змейки, насмотрелся.

Но сбеги он сейчас — больше никогда не увидит мать. Бросит её так же, как она его. Нет, гораздо хуже. Пусть то и было жестоким заблуждением, но мать отдала сына ради него самого. Не потому, что он ей надоел или был в тягость. Не потому, что больше не хотела видеть. Когда он сгорал от жара, терзаемый страшной лихорадкой, когда приведённые знахари качали головами, когда соседи шептали соболезнования и советовали гробовщика, мать оставалась подле сына. За больным глаз да глаз, работу не поищешь, а последнего дружка она прогнала за то, что выставил ребёнка из дому в грозу, чтобы не мешался под ногами. И когда болезнь почти пожрала Ро, денег на жизнь не осталось, а из комнаты попросили убраться да поскорей и плевать, что за окнами ночь и дождь, мать не сдалась и не отступила. Стучалась в захудалый храм Колласа и просила о помощи земляков.

Роваджи понимал, что не выжил бы без правильного лечения. Лихорадка считалась главной убийцей в стране гроз и не щадила никого от мала до велика. Народная медицина Халасата — та, что была доступна для бедняков, — редко когда могла облегчить болезнь и ещё реже исцеляла. Лекари Алуара не совершали чудес, но хотя бы лечили всех, так как среди алорцев не было бедных и богатых в привычном понимании этих определений. И всё же их помощь имела цену. Они служили Колласу, а не тому, кто платит, и их истинным предназначением было наставлять сородичей на праведный путь. Ро выжил, получив новую жизнь, хоть ему и думалось в минуты отчаяния, что лучше бы он тогда умер, чем попал сюда.

Но внезапно тень смерти нависла над матерью. Над той, что сделала всё возможное, ради сына. А он неспособен ничем помочь и даже просто быть рядом. Теперь то, что ему казалось ненавистью к ней, тотчас обернулось против него самого. Это он далеко, когда нужен ей. Это из-за него она и сама угодила в ловушку. Теперь они оба скованны, заперты, несчастны. Ро винил и оправдывал мать и себя, но легче от того не становилось. Нужно было найти хоть какую-то опору, чтобы не сойти с ума. Чтобы прямо сейчас не влезть на крышу казармы и не шагнуть за край от переизбытка чувств.

«Но если будешь на хорошем счету…»

Что ж, это будет сложно, но выполнимо. Не самая большая цена, чтобы в последний раз обнять любимого человека и покинуть это ненавистное место. Без ненадёжного плана с сотнями переменных. Без надобности лишний раз полагаться на удачу. Ро решил сделать всё, чтобы увидеть мать. Он знал, что её последним пристанищем стал город Оплот. Местечко далёкое и безызвестное, но, к счастью, у самой границы.

Течение

Плыть по течению порой гораздо полезнее, чем неистово грести против. И уж точно приятнее. Даже сны выдаются спокойные, усмиряя своим беспечным дурманом. Прошлое подсовывало только тёплые воспоминания. Конюшня с жемчужными скакунами, каким нет дела до твоего происхождения — важнее, что ты их кормишь и чистишь, а ещё отпускаешь ядовитые шуточки. Они всё понимают, это у людей вечно проблемы со слухом и зрением. Вспоминать о лошадях всегда было легче, чем о соратниках и даже о матери. И поблизости всё время вертелся Клад. По-алорски это означало «хромой», но Ро предпочитал думать на халасате. Огромный пёс был тем ещё сокровищем! Для охоты уже не годился, но охранял исправно. А ещё он всегда был рад встрече с тем, кого считал другом.

У этих снов было вполне понятное объяснение. В обнимку с чужой собакой спалось замечательно, причём обоим. Диван был один, и ни Ро, ни пёс не страдали жадностью или брезгливостью.

Противостояние закончилось тем, что Рамиф победил. Получив вымученное: «Ну ладно», он что-то подсыпал в бокал и протянул своему унылому приобретению, предупредив, что, если и этот напиток угодит ему в лицо, то стервец полетит с балкона. А потом сид ушёл. Он не следил, выпьет ли Ро отраву, лишь бросил, чтобы ничего не трогал, а если приспичит — внизу есть прислужник, подскажет.

Жаровни медленно угасали, становилось темнее и холодней. Вино оказалось крепким и терпким, без привкуса снотворного или яда. Ужин закончился в одиночестве. Сытый желудок благодарно затих, но в каждой мышце заговорила усталость. Брошенный на произвол гость сунул в карман красивое яблоко и завалился на диван. Пёс принюхался, поднял голову, а потом водрузил её человеку на грудь. Его здесь тоже забыли.

— А тебя как зовут?

Ответа не последовало.

— Будешь Бродягой из Шима, то есть Бишем, — объявил Ро, скалясь тому, что за ним сегодня гонялся какой-то волчара с похожим именем. — И не бойся, я на твоё место не претендую. Отлежусь денёк-другой.