Чтение онлайн

Паршивее доля выпадала лишь тем, кто пытался пожаловаться: рассказать о ссоре и притеснении. Такие попадали прямиком в пекло. Их травили и презирали все соратники от младших до старших возрастов. Особо болтливых отлавливали в уединённых местечках, набрасывали на голову одеяло, чтобы заглушить крики, а потом дубасили впятером-вдесятером. Офицеры прекрасно понимали, что скрывалось за извечными «споткнулся», «не заметил столб» или «упал с лестницы», но допрашивали воспитанников без пристрастия. Командир корпуса был ещё ничего, а вот ротный самой настоящей скотиной. За малодушие и отсутствие товарищеского духа он иногда командовал построение. Взводы строились каре — прямоугольником или квадратом — но лицами внутрь. Провинившихся, и обидчика и пострадавшего, раздетых до портков, пропускали в центр, где приказывали решать спор на глазах у всей роты. Если один падал, его подхватывали и подталкивали к противнику. Так продолжалось, пока кто-нибудь из соперников не рухнет в грязь, уже не в силах пошевелиться. Победителя чествовали и прощали, проигравшего считали наказанным. Таким образом военные пытались искоренить разногласия, а вместе с тем воспитывали характер и волю к победе.

— Ты глухой? Или по-человечески не понимаешь? — продолжил выкрикивать Верин. Прочие не задирали так высоко головы.

Предыдущие три с небольшим года Ро был «любимчиком» у старших потоков. Прочие «младшие» доблестно сносили все невзгоды периода, опуская покорно глаза, признавая авторитет силы и выполняя мелкие, но зачастую обидные поручения: чистили «выпускным» сапоги, бегали в качестве посыльных, уступали самое вкусное от обеда, отдавали честь совсем как офицерам и многое другое, что уже поколениями считалось обычной кадетской традицией. Однако привезённый из соседней страны «Халасатец» был тем ещё упрямцем, знающим бессчётное множество ругательств и согласным скорее подраться, а точнее быть побитым, чем подчиниться отроку постарше и, тем более, заискивать. Капитан четвёртого корпуса полагал, что пройдёт месяц-другой, и новичок уразумеет и научится находить общий язык с соратниками. Это было одно из его немалочисленных заблуждений.

— Эй, я к кому обращаюсь?!

Но вот старшие разъехались по войскам, и Верин счёл своим долгом перенять эстафету. Он с первого дня задирался, но теперь в голову ударила власть, а укрепить её быстрее и надёжнее, как известно, можно лишь за счёт других. Такие петухи шли на многое, чтобы подняться в собственных глазах, а то и взлететь!

Увы, ни люди, ни бисты летать не умели. Разве что алорцы, да и те только на воздушных кораблях. Сейчас Ро было четырнадцать, и он уже не мечтал украсть дирижабль. Уж точно не в ближайшие годы. Вот если выбиться во флот, а потом в офицеры, а затем получить задание где-нибудь на границе… Амбициозные и абсолютно неосуществимые мечты.

Попав в четвёртый кадетский корпус три года назад, Роваджи оказался единственным мальчишкой, не державшим в руках шпаги. Его сверстники смальства знали основы и регулярно упражнялись в фехтовании. Пришлось нагонять и терпеть издёвки. И всё же в важнейшем искусстве Ро отставал по сей день.

В рукопашной он тоже не был хорош: до худших времён бегал по халасатским улицам и крышам, а если вздорил с соседской ребятнёй, матери растаскивали драчунов и ругали. В Алуаре не было слова «семья». Там жили общинами, а детей отправляли в воспитательные корпуса с пяти-шести лет, откуда распределяли в десять и пятнадцать по призванию. Стать кадетом — большая честь, да только брали в их ряды многих, чтобы регулярно пополнять армию. От слабых и ненужных быстро избавлялись, перебрасывая на передовую.

И каковы же были шансы прижиться у мальчишки, объявленного полукровкой и с рождения впитавшего совершенно другую культуру и быт?

— Может, он прыгнуть собрался? — послышался другой, менее звонкий и громкий голос. Принадлежал он Сарвиану, вечно таскавшемуся за дружком.

— Давно пора! Слышишь, Бродяга? Поторопись, пока я тебя сам не спихнул! — выкрикнул Верин. — Нет, ты оглох?

— Да что ты от него хочешь? Слов он не понимает. Он же халасатец. Они дикие и путаются со зверьём!

Послышалось пыхтение. Кадеты упрямо лезли на крышу, но Ро даже не глянул в их сторону. А зачем? Всё уже решено. Снова поцапаются, скорее всего подерутся и вместе понесут наказание. Или никто не глянет в их сторону, и кому-то ходить с новыми ссадинами и обманывать ротного, что упал. А хотелось просто побыть в тишине.

«Прости. Прости меня! Я ужасная мать! – шептала она ему на ухо в самый худший из дней, обнимая так, что едва не душила. И это был единственный раз, когда она просила прощения. — Но теперь у тебя всё будет хорошо. Здесь о тебе позаботятся, обеспечат будущее, дадут достойное образование. Заведёшь друзей».

Слова, слова, слова. Причины и оправдания. Но в Ангре можно было найти работу, напроситься к кому-нибудь в помощники. Можно было урвать подсохший ломоть хлеба в праздничный день у храма. Украсть, в конце-то концов! А если совсем беда — всегда есть шанс убежать и спрятаться, и ни стража, ни разъярённый лавочник, ни хулиганы не найдут тебя в огромном лабиринте улочек и дворов.

А здесь красиво одевали в национальную изящную форму, пока ещё лишённую цветов. Ни охра, ни сирень, ни морская волна — только белый и серо-коричневый. Прилежные рубашки, смиренные котаны с прямыми разрезами по бокам до узких поясов, переходящих в ремни портупеи, удручающе узкие штаны, длиннющие ботфорты, чтобы удобнее было припадать на колени, шершавые перчатки для фехтования — всё предельно одинаковое, кроме, разве что, одной детали. Полукровкам полагалось носить красные повязки на левой руке, чтобы любому издалека было очевидно их презренное происхождение. Ещё здесь были трёхразовое питание и кружка молока со сдобной булкой перед сном, сезонные поездки на море, регулярные построения, военная подготовка, воспитание через труд, армейская дисциплина, жёсткий свод правил и наказаний, безоговорочная стабильность и определённое будущее. Однако здесь не было ничего личного и частного: ни вещей, ни судеб, ни стремлений, и кто-то уже давно решил за тебя, как будешь выплачивать долг отечеству. А что касается образования — учили, в основном, убивать и как не умереть, убивая.

Ро не держал зла на мать за вечно оборванный вид, за недоедание временами, за побои, которые иногда устраивали её дружки, и за ту тяжёлую лихорадку, едва не унёсшую его жизнь, но вот это обеспеченное будущее он простить ей не мог.

— Сам прыгнешь или помочь?

Оглядываться не хотелось, как и смотреть вперёд. Ещё один ужасный год, и детство закончится. А там и взрослая жизнь, настоящая служба, война. Безустанные набеги на желтоглазых демонов, и попробуй только замешкаться в реальном бою. Солдат натаскивали так, чтобы те боялись командира сильнее завесы стрел или пушечных ядер, летящих в их белоголовые ряды. За серьёзные провинности несчастных прогоняли через строй, порой не раз и не два, и каждый соратник обязан был ударить нарушителя палкой. Поговаривали, что не проходило и нескольких минут, как на смутьяне не оставалось живого места. Такие вскоре умирали в муках от страшных увечий.

Ро полагал, что не боится смерти, но от подобного будущего его пробирал ужас. Бессмысленное существование, пропитанное ненавистью и безысходностью. С такими перспективами прыжок с казармы покажется выходом.

— Эй, Бродяга! Здесь даже для тебя далековато, не находишь?

С такой высоты Ро ещё никогда не падал, но подозревал, что переломов не избежать. Лучше послать задир и снова подраться. Пара ссадин против серьёзных травм или даже смерти. Однако капитан обещал неделю карцера, если кадет снова попытается решить спор кулаками.

«Учись договариваться», — таким было его последнее наставление.

Только поэтому Ро всё ещё не дерзил, хотя придумал своим преступным халасатским умом уже не одну острую фразочку. Уж чего-чего, а знаний у него было гораздо больше, чем у сверстников. Он научился читать раньше, чем эти белобрысые болваны впервые подержали шпагу!

— Спорим допрыгну? — предложил Ро, повернув ухмыляющееся лицо в сторону шестой казармы.

— Не допрыгнешь! — возмутился Сарвиан.

— Да пусть прыгает, — усмехнулся Верин, предвкушая развлечение. — На что спорим-то?

— Если допрыгну, вы следующие, — предложил Халасатец, мысленно оценивая расстояние. — Если, конечно, не струсите.

— А если не допрыгнешь?

— То, очевидно, сломаю шею. Но тогда больше не увижу ваших рож, так что, считаю, все будут в выигрыше!

Ро было искренне плевать на сверстников, на их постоянные дрязги и на возможность размозжить голову. Важным было лишь то, что он для себя решил. Вызов, который он только что себе бросил: если сможет допрыгнуть до шестой казармы, то обязательно выберется отсюда. Ну а если упадёт… Что ж, значит, он ещё не готов. Но лучше умереть прямо здесь и сейчас, чем ещё год провести в этой тюрьме с видом на красные горы!