Чтение онлайн

Забавная история случилась на днях в Перми. Группа граждан явилась в мэрию и захватила чей-то кабинет. В знак, видите ли, протеста, что тамошние начальники расписали себе под дачи какой-то чудный уголок природы — Вяземский, что ли, бор.

Эка, спохватились. То ли, наоборот, начальники там, в Перми — тормоза. Уже все чудные уголки повсюду давно разобраны. За бесценок или вовсе бесплатно, без всяких там публичных (еще не хватало!) торгов. Лоно российской природы кишит руководителями, испещрено архитектурой ихнего вкуса, от каждого райцентра идет куда-нибудь свое Рублевское шоссе. За одним забором — судья, за другим — прокурор, за третьим — главный милиционер, за четвертым — бандит, за пятым — депутат и т. д. Рядком живут, ладком выпивают. Постригут газон — сочинят закон. Под охраной доберман-пинчеров и прочих овчарок. Прокатитесь-ка вдоль Финского залива от Солнечного до Комарово: какие шато! Какие, извините, шале! Воздух так и напоен ароматом трудовых доходов.

А вы про свой Вяземский бор.

Впрочем — не обобщать. Ни слова против всех. Один обобщил — и схлопотал реально пять лет. Военком на Дальнем Востоке. Почему-то его вздумали судить за использование солдат на строительстве опять же дачи. Наверное, колоннада фронтона своей высотой пробудила в соседях дурные чувства. Дело, короче, житейское: ну, выговор светил, ну, штраф. И вдруг — пятерик, и долой ордена и погоны.

Спасибо, вышел к прессе прокурор — суровость приговора объяснилась: подсудимый повел себя неправильно — настаивал, что действовал, как все должностные лица вооруженных сил. Такого не прощают. Да! О, да!

Праздник такой. Государственный. В ознаменование заслуг населения перед начальством.

До чего, должно быть, приятно руководить такой доверчивой страной. Подумать только: 43% готовы завтра же двинуть в самые главные хоть меня. Сказано им: есть такой человек, и вы его не знаете, — так вот, согласны ли вы, граждане, в случае чего… И 43%, не дослушав, тянут руки вверх: согласны, конечно, согласны. Пустите, о, пустите скорей проголосовать за него, за голубчика. За будущего всенародно избранного. Есть у него ФИО или покамест не образовалось. Раз его присмотрел себе в наследники гарант деловой репутации "Байкалфинансгрупп" — какой может быть разговор. Айда наполнять урны.

На всякий случай объявляю самоотвод. Но и вчуже отрадно наблюдать, как чутко колеблется горизонталь в такт поступательному напору вертикали.

А та, в свою очередь, по ходу дела наливается уверенностью.

Ведь счастье — это когда тебя понимают. Когда, допустим, стоит одернуть: перестань, дорогая, пользоваться этими гадкими словами на букву "д" и на букву "е", просто умножай вслух каждую цифру на двадцать семь или на тридцать четыре, а в уме дели, — слушается беспрекословно, да еще и радуется, как дитя. Поскольку ей обещано, что теперь-то инфляцию как рукой снимет, а заодно и коррупция пройдет.

— А для верности, — говоришь ей, — давай официально разрешим госслужащим хранить сбережения в заграничных банках. Чтобы, значит, если мы с тобой друг дружке надоедим, расстаться по-хорошему. И тут не пикнет.

(Хотя, между нами, такая откровенность со стороны деятелей "Единой Кормушки" все-таки немного чрезмерна.)

Стабильность и покой — замена счастью.

Плюс научный прогресс. Наши успехи в этой области прямо поразительны. Я своими глазами читал на стенке вагона в метро: "Выдающаяся разработка российских ученых! Геморрой побежден!" И тут же реквизиты.

Плюс процветает гуманитарная деятельность. В чем заключается — не скажу, термин опять же иностранный. В словаре, изданном АН еще СССР, "гуманитарный" — означает: относящийся к общественным наукам; либо — с пометой устар. — то же самое, что гуманный. В общем, это то, чем занимается Алексий II, лауреат за это гос. премии.

Таким образом, все довольны, все при делах: и гражданщина, и поповщина. Про военщину с образованщиной нечего и говорить.

Немножко страдают лишь инородцы да мертвецы. Инородцы — за то, что столь отталкивающе живые. А мертвецы — поскольку тоже беззащитны.

В Саратове на Воскресенском кладбище похоронен Чернышевский, Николай Гаврилович. Который думал, что знает, что делать. На могиле — памятник. И вот, значит, на днях некто написал Николаю Гавриловичу поперек лица — не сообщают, краской или гвоздем: я — сатанист. Как под карикатурой. Или как будто покойник под пыткой выдал чистосердечное.

Думаете — дурная шутка утомленного троечника? Но словцо-то — больно того… длинное. Не из общего фонда. Припахивает, скорее, деятельностью гуманитарной. Настоящей обидой на свободу и культуру. За фальшивое, из-под палки, благоговение перед этими ненужными вещами. Ныне отмененное. Это как с дружбой народов и прочим интернационализмом: хватит, налицемерили всласть, а теперь — даешь СССР, но исключительно для русских. То есть с тов. Сталиным, но без г-на Чернышевского.

В культуре свобода живет всегда, как вирус в птице. Почему и закрывают, например, литературный музей города Костромы. Другой уважительной причины нет. Не как обычно: приглянулся особняк с колоннами нуворишам под офис или бордель.

А просто — сколько же можно терпеть: стоит в комнатах разный хлам — кресло, не знаю, Писемского, конторка какого-нибудь Катенина. Портрет Батюшкова, небось, висит. Макулатура повсюду. Школьники ходят, глупости всякие слушают. Великая словесность то, великая словесность сё. Не удивлюсь, если им и про Варлама Шаламова рассказывают.

Короче, решено перепрофилировать. Музей так музей (дело гуманитарное), только пусть музей будет правильный — не литературы, а воинской славы. Портреты главнокомандующих, макет гранатомета, настоящий противогаз, а чтобы порохом пахло — чей-нибудь китель, весь в орденах. И Сусанина, Сусанина побольше. Скульптурную группу с его подвигом заказать понятно кому.

И Катенина можно оставить — все-таки генерал-майор. А что вольнодумец — никого не касается. Выдернуть цитатку, подправить, если надо, — будет, как все, монархист своего отечества.

С этим теперь просто. Написал, скажем, Пушкин Чаадаеву, что не разделяет его безнадежного воззрения на историю России. Прибавил, что, впрочем, современное, николаевское положение дел — действительно скверно:

"Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь тем, что вижу вокруг себя; как литератора — меня раздражают, как человек с предрассудками — я оскорблен, — но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество, или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал…"

И много еще чего прибавил; в частности —

"…что наша общественная жизнь — грустная вещь. Что это отсутствие общественного мнения, что равнодушие ко всему, что является долгом, справедливостью и истиной, это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству — поистине могут привести в отчаяние…"

Спрашивается — как переделать такой документ в лозунг нынешней лояльности?

А легко. Допустим, вы — знаменитый киноартист, мужественный такой одухотворенный красавец. И вручают вам на старости лет гос. премию. И ждут спича с оттенком.