Чтение онлайн

Когда он летел — глаза его были открыты, но был ли он в те моменты в сознании, мать не знала. После полетов Ваня выглядел обессиленным, хотя пролетал немногим больше трех метров. Мать затаскивала его на кровать и успокаивала.

В конце марта 1944 года Ваню из эвакогоспиталя забрали. Прилетел самолет, и его увезли в Москву.

Второй и последний раз она встретилась с Ваней весной 1947 года. Вместо эвакогоспиталя вновь был создан санаторий № 3 «Машук», и мать продолжала работать уже в санатории. Ваня приехал туда долечиваться и отдыхать. И он, и мать обрадовались встрече. Вид у Вани был вполне здоровый, он уже ходил, хоть и с палочкой, немного пополнел, от былой раздражительности не осталось следа. Мог ли он, выздоровев, по-прежнему летать и сохранились ли другие его способности, она не знает: об этом она его не спрашивала…

— Н-да… — протянул Швартин, слушавший Евтеева с напряженным вниманием, удивленно и недоверчиво.

— Ну, и что ты на это скажешь?.. — с мягкой усмешкой спросил Евтеев.

Швартин смог только по-прежнему покачать головой, глядя в глубокой рассеянности на багрово-сизые угли костра.

— Вот тебе и информация для размышления… — вздохнув, сказал Евтеев. — Можешь, конечно, не верить в эту историю, хотя лично я в ней не сомневаюсь, но попробуй предположить, что она — правда; какие тогда следуют выводы?..

Швартин продолжал задумчиво молчать.

— Вот после этой случайно услышанной истории, подчеркиваю — случайно: ведь если бы не получил я задание тогда, на творческом семинаре, написать рассказ о войне, вряд ли бы вообще услышал о Ване, контуженном зимой 1944 года, — слова «телепатия», «телекинез», «ясновидение», «психическая энергия» и т. п. перестали быть для меня пустым звуком, — подвел итог своему рассказу Евтеев, глядя вверх и в сторону — на гобийское звездное небо.

Это была его вторая личная причина веры в Шамбалу. О первой он рассказал Швартину после того, как тот, отчаявшись переубедить сам, решил познакомить его с Клюевым…

Вся мебель в квартире Клюева была изготовлена ее хозяином в подвале, превращенном им в столярную мастерскую. Обстановка квартиры поражала необычностью и сначала казалась хаотичной из-за странной расстановки мебели и из-за самой мебели: какой-то на вид изломанной и подчеркнуто асимметричной. Но с течением времени, по мере того, как Евтеев осваивался, стараясь проникнуться логикой Клюева, он начал видеть в кажущемся хаосе своеобразный порядок, а в странном облике мебели — не сразу понятную рациональность. Сам Клюев внешне являл полную противоположность обстановке своей маленькой квартиры. Он был с безукоризненной тщательностью одет в безукоризненно выутюженные костюм и рубашку; даже дома он носил галстук, и некоторое время Евтеев испытывал чувство неловкости: ему казалось, что Клюев собрался на какую-то важную встречу, а они некстати явились и задерживают его. Особенно усиливало неловкость то, что столь деликатного, предупредительного, мягкого и чуткого человека Евтеев еще не встречал. С того момента, как, открыв на звонок дверь, увидел их на пороге, Клюев, казалось, весь растворился в заботе о гостях.

— Какой замечательный человек, — невольно проговорил Евтеев, когда Клюев вышел на кухню доваривать кофе. — Какие деликатность, мягкость, внимательность…

— Да… — рассеянно кивнул Швартин, с интересом рассматривая интерьер квартиры; последний раз он был у Клюева год назад, и за это время тут многое изменилось. «Ну что ж, нашел себе хобби…» — подумал он.

— Судя по нему — ему немало пришлось пережить в жизни, — добавил Евтеев.

Пока пили кофе, он и Клюев ближе знакомились, и шел соответствующий этому разговор, первое впечатление Евтеева о Клюеве не только сохранялось — все крепло, но когда Швартин, решив, что знакомство уже состоялось, перешел к делу, ради которого Евтеева привел, тот поразился, как неожиданно изменился Клюев.

— Махатмы?.. — переспросил он Швартина с невыразимо ироническим презрением и какой-то застарелой, неуходящей ненавистью. — Махатмы… — повторил он, презрительно усмехаясь, и в лице его проступила непримиримая твердость, а взгляд стал холодным и жестким.

Швартин облегченно вздохнул.

— Надо быть наивным, как теленок, дебилом, чтобы верить в эту чушь! — ив голосе Клюева еще тихо, но явственно зазвучали металлические нотки. — Странно: вот скажет вдруг кто-то из наших знакомых, что начал верить в бога, и мы почувствуем к нему жалость, почувствуем над ним невольное превосходство, ощутим желание вернуть его на путь истинный, но начнет тот же знакомый разглагольствовать о Махатмах и Гуру — и мы почувствуем зависть, свою ущербность и начнем его жадно слушать. А ведь одно стоит другого! Разницы нет никакой! Хитроумная чушь — и больше ничего! И то, и другое годится лишь, чтобы заключить в духовное рабство — не больше и не меньше!..

Клюев еще минут десять кликушествовал в таком духе, а Евтеев молча слушал, пораженный тем, каким больным местом в душе Клюева оказалась эта представлявшаяся ему захватывающе увлекательной тема. Затем, немного успокоившись и видя внимание, с каким его невольно слушал Евтеев, Клюев стал говорить хоть и по-прежнему страстно, путано, но аргументированно.

От его почти часового монолога в памяти Евтеева остался ряд тезисов, которые в речи Клюева располагались в том порядке, в каком приводятся ниже.

Сплошь и рядом говорится про некую психическую энергию — самую якобы могущественную, чудовищную по силе из энергий. Но зачем для операций с массивами информации чудовищная энергия? Каким образом проявляется воздействие этой «могущественной энергии» на Мир, о чём «Гуру», «махатмы» и их поклонники толкуют сплошь и рядом? Есть ли на это хоть где-то ответ?.. Нет, просто, как аксиома, утверждается, что проявляется.

Собраны мысли глубокие, мудрые, выверенные жизнью, а к ним пришиты упоминания о Космосе, Времени, Вечности, Космической энергии, Абсолюте, Брахмане и т. п., что — во-первых — придает этим верным мыслям, выведенным из многолетних наблюдений и опыта, величественность и некую дополнительную глубину — совершенно ложные, а во-вторых — верностью этих мудрых мыслей хитрым и простым образом придается достоверность пришитым к ним Вечности, Абсолюту, чакрамам, психической энергии и т. п.

Получается весьма цельная на вид конструкция, одна часть которой мудра — просто житейски — и истинна, а другая придает ей шарм величественности и вводит в заблуждение; набор таких конструкций может привести в конце концов к вере в абсурд, в то, чего нет.

Принимая эти хитрые словесные конструкции целиком, человек все дальше уходит по заманчивой, льстящей его самолюбию некой причащенностью тропе величественных спекуляций, которые, как предусмотрительно оговариваются «Гуру», не подлежат проверке, но — вере.

Вот чем еще отличается система обучения, практикуемая «Гуру», от европейской и вообще общепринятой. У европейцев тут всегда договор: вы мне то-то и то-то, а я вам гарантирую определенные знания, сумму знаний и т. п. «Гуру» принимают (хоть и с изрядным порой кокетством) дань почитания (и не только), но со своей стороны не гарантируют ничего: если сможешь — научишься, если захочешь — поверишь, что научился.

Не правда ли — весьма удобная система?..

Единственное, что обременяет «Гуру», — это определенный образ жизни, который он обязан вести. Но мысль человеческая изощрена в обходе традиций, запретов и правил.

Нет никого, кто побывал бы в Шамбале, но жажда существования их — Махатм — у некоторых такова, что само это понятие — Махатма — стало безразмерным, и в Махатмы, для пущей путаницы, чтобы уж совсем не найти концов, стали записывать чуть ли не любого умного и порядочного человека (или хитрого и ловкого, что тоже не редкость).

Эту «науку» — набор откровений, которые преподают «Гуру», можно осилить за несколько месяцев, если вы не совсем дуб, а если потратить несколько лет, чтобы «вжиться в образ», проболтаться к тому немного где-то в Гималаях, то, возвратившись, вы станете «Великим Гуру».