Чтение онлайн

Помимо уже сказанного, подобный интеллигент опасен отсутствием чувства меры и понятия о границах дозволенного. Это страшно еще и потому, что, как и представители старой интеллигенции, он не боится делать выводы, на которые не осмелились предшествующие поколения. Потеря моральных критериев неизбежно приводит его к союзу с силами, не стесняющимися в средствах для достижения цели. Со временем эта тенденция прогрессирует, становится все более опасной — и не только потому, что, утратив способность отличать добро от зла и этим погубив собственную душу, он вольно или невольно становится хищником по отношению ко всем тем, кто бесполезен или слаб в его глазах. Силой своего интеллекта и аналитического дара, направляя их на расшатывание гражданского согласия и устоев общества, способствуя уничтожению созданной предшествующими поколениями сокровищницы духа, гнилой интеллигент расчищает дорогу грубой и разнузданной силе. Иными словами — подталкивает человечество к краю пропасти.

Чем опаснее болезнь, тем важнее, оперативно поставив диагноз, отыскать лекарство от нее. Для излечения интеллигенции, реанимации той прослойки, которая однажды, выступая в качестве основного общественного фундамента, так много сделала для мира, необходимы радикальные преобразования в самой структуре человеческого сообщества. Это помогло бы ей, утратившей ныне свои былые позиции и чувствующей отвращение к любым формам здорового и полноценного существования, вновь встать на ноги.

Какой недуг поразил интеллигенцию? Ответ прост: отказ от постоянных, устоявшихся ценностей. Там, где любое явление рассматривается как относительное и изменчивое, невозможно заниматься созиданием, в лучшем случае весь духовный потенциал будет тратиться на бесплодную рефлексию или пустое теоретизирование и рассмотрение сугубо умозрительных проблем, а в худшем — на разрушение и распад.

В этом случае единственное эффективное лекарство — определение созидательной цели, что позволило бы сконцентрировать все силы души в конкретном направлении, придать смысл и ценность бытию.

Интеллектуальный анализ не предназначен для того, чтобы заполнять душевный вакуум. Человек, сознание которого беспрерывно занято логическими выкладками, не может определить подлинные цели, не способен обозначить истинные ценности; более того, лишенный духовного фундамента, он сам превращает в руины те воздушные замки, которые тщетно пытается возвести. Те цели и задачи, которые способны придать смысл бытию, не могут иметь источником человеческий разум. Умствованием не решить эту проблему, и поэтому избавление заложено в вере — и только в ней одной.

Здесь мы сталкиваемся с определенными практическими трудностями. Интеллигент считает, и небезосновательно, что обретение новых ценностей возможно только за счет отказа от главенства интеллекта. И если он найдет в себе силы отвергнуть интеллектуальные изыскания любого рода, то обретет желаемый душевный покой, но лишь ценой потери своего Я, своей личности. В какой-то степени подобный способ обретения душевного покоя и стабильности сродни самоубийству.

В действительности интеллигенция способна излечить свои недуги только посредством гармоничного сочетания духовных ценностей и критериев, источник которых вне и выше разума, и максимального использования своих интеллектуальных возможностей. В душе каждого человека, даже если он изрядно поизносил ее в ходе бесцельных и бессмысленных поисков, сокрыт источник, прильнув к которому, в пору духовной жажды можно обрести подлинно религиозные, первичные ценности. Я имею в виду те из них, отношение к которым даже у современного интеллигента формулируется примерно так: Я завидую вашей вере. Я не подозреваю относящихся к этому слою общества в пренебрежении к религиозным ценностям, это удел люмпенов. Именно интеллигент, и только он, может честно сказать себе о религиозной системе ценностей: Это то, чего мне не хватает, я в этом нуждаюсь. Для интеллигентного человека совершить эволюцию от холодного безразличия к религиозному переживанию гораздо легче, чем для не привыкшего к эмоциональным и интеллектуальным усилиям обывателя. Но необходимым условием для реализации этого являются такие качества, как чуткость, честность и восприимчивость.

Для большинства принятие новых идей вообще, и религиозных в частности, кажется тяжелым и непосильным трудом, а сами эти идеи — странными и чуждыми. Однако, как было сказано выше, интеллигентный человек — это тот, кто способен в ходе логического анализа заметить полутона, мельчайшие отличия и нюансы, проследить связи и зависимости даже там, где их наличие совсем не очевидно. Чтобы выкарабкаться из нравственного хаоса и вернуться к нормальной жизни, интеллигенту необходимо сделать только один шаг: осуществить переход от я хотел бы поверить к я верю. Я верю — это не самовнушение и не мантра, это простая констатация факта, раскрытие и раскрепощение человеческой души. Человек, который говорит, не лукавя при этом, что завидует тем, у кого есть вера, уже, по сути, является верующим, поскольку, сам того не понимая, прошел большую часть тернистого пути к истине. Последнее препятствие, с которым ему осталось справиться, — страх перед косными обычаями и религиозной обрядностью, которая в силу его невежества представляется ему бессмысленной символикой.

Однако, уже сделав этот шаг и признав, что он религиозен, интеллигент должен, напрягая все свои интеллектуальные возможности, выстроить свое мировоззрение как гармоничную и разумную систему. В решении этой задачи ему пригодятся все его способности к анализу и умение различать малейшие отличия и полутона, но наградой ему, венцом его усилий станет достижение высокого уровня осознанной, разумной и искренней веры, достойной его интеллектуального уровня. И тогда перед ним возникнут новые горизонты, он получит доступ на те уровни духовного бытия, которые откроются только ему одному, до конца использовав потенциал, обретенный в период смятения и поиска.

Душевный покой возведен в наше время в ранг жизненного идеала. Религиозные лидеры, психологи, публицисты — все, похоже, солидарны во мнении, что именно он наиболее важен для людей и что именно к нему все стремятся прежде всего. Причины этого явления обнаружить нетрудно: для современной жизни, особенно в ее урбанистическом варианте, характерна политическая, экономическая и социальная нестабильность, вселяющая в людей тревогу и ощущение перманентной опасности. Постоянное напряжение уже давно стало уделом не только политиков и управленцев, но и каждого рядового гражданина. Даже те, чья профессия — обеспечение людей душевным комфортом и покоем, лишены их сами. Удовлетворение своих амбиций для достижения того уровня благосостояния и социального статуса, который, как мы полагаем, заслужен нами, требует непрестанной борьбы. Разрушение традиционной системы ценностей и общее недоверие по отношению к существующим структурам власти приводят к конфликтам как в обществе, так и в наших душах. Отсюда — напряженность и неудовлетворенность. Беспокойная жизнь утомляет.

Едва ли хоть кому-нибудь удается избежать стрессов со всеми последствиями, которыми они чреваты. Дом, друзья, семья, работа — все это нестабильно, изменчиво и в лучшем случае является очагом напряженности и конкурентной борьбы. И нет ничего удивительного в том, что человек, ведущий постоянные сражения на нескольких фронтах и вынужденный все время быть начеку, мечтает о мире хотя бы с самим собой, ищет возможность расслабиться и успокоиться. Эта почти физиологическая потребность в покое получила обоснование и поддержку со стороны психологии, философии и религии. Напряжение и разнообразные стрессы стали рассматриваться как факторы не просто неудобные или вредоносные, но приводящие к духовной и нравственной инвалидности. Достижение мира и покоя стало конечной целью существования человека.

Разумеется, стремление к безмятежному существованию сопровождает человечество с момента его рождения. Несмотря на то, что попытки возведения покоя в ранг наивысшего блага начались еще на заре цивилизации, вопрос о его месте на шкале ценностей, да и о самой природе его, еще не закрыт. Что же представляет собой покой? Одна из коннотаций этого слова рассматривается еврейскими мудрецами: Всевышний, благословен Он, не нашел иного сосуда, способного удержать благословение, кроме умиротворенности. Это изречение, определяющее мир, покой, как основу всех благ, тем не менее, называет его лишь сосудом, способным и вмещать благословение, и оставаться пустым. Это справедливо по отношению и к обществу в целом, и к каждому человеку. Покой как бессмысленное убийство времени, бездуховная праздность — пустой сосуд. Если не наполнить его позитивным содержанием, он станет, в лучшем случае, вместилищем всякого хлама, а в худшем — грязи и мерзости.

Душевный покой сродни физическому: он не может быть самоцелью. Если напряжение снято, но его место не заняло что-либо конструктивное, — остается пустота, а это зачастую еще хуже, чем то состояние, которое ей предшествовало. Напряжение и борьба, как бы они ни утомляли, могут привести к вполне позитивным изменениям, дать положительный эффект. Любое усилие требует напряжения, и альтернатива этому — смерть. Провозглашение покоя высшей ценностью, критерием качества жизни — идеализация пустоты. Отождествление жизни с добром, а смерти — со злом, выраженное в Торе (Дварим — Второзаконие, 30:15), обрело образную формулировку в книге Коѓелет (Екклесиаст): Ибо у живого есть надежда — ведь живому псу лучше, чем мертвому льву (9:4). Если жизнь всегда предполагает наличие перспективы и потенциала для перемен, то мертвые ничего не знают и уже нет им воздаяния… (там же, 9:5). Другими словами, пока есть какое-то движение и ведется борьба — пусть даже низменная, животная борьба за существование, — это лучше вечного покоя смерти.

Теперь пришло время поговорить об иерархии ценностей. Вне зависимости от характера поставленной цели — материального, духовного или религиозного, — единственным критерием любой ситуации и всякого действия является способность приблизить человека к этой цели, а не его личный комфорт. Внутреннее спокойствие или буря чувств, расслабленность или предельная собранность — все должно рассматриваться через призму намеченной цели. Душевный покой может быть приятен и даже необходим тому, кто обременен повседневными тяготами, но не должен являться самоцелью, если человек стремится к чему-то большему, чем бегство от реальности.