Чтение онлайн

Толпа говорила по-польски, по-испански, по-украински, по-итальянски, по-гречески, на идише и иврите, по-румынски, по-венгерски, и все об одном и том же: этой трагедии не должно было быть. И когда журналисты наконец протиснулись к центру этого тихого людского потока, к, Стенли Мудроу, которого знали прежде по многим громким делам и которого любили цитировать, от одного его взгляда вопросы застревали у них в горле, и, как и все остальные, они наклонялись к нему поближе, чтобы произнести вполголоса те же слова: «Сожалею, сожалею. Если могу помочь… Сожалею».

Это длилось два дня: море людей у гроба Риты Меленжик и неподвижно сидевший Стенли Мудроу. Он ничего не ел, как ничего не ела Рита, он молчал, как молчала Рита, и почти не вставал со своего места до того момента, когда Риту надо было перенести на другую сторону улицы, в церковь Скорбящей Девы Марии, где отец Ярославски отслужил заупокойную мессу. Он говорил долго, но Мудроу — капитан Эпштейн усадил его в первом ряду — слышал только: «Сожалею. Сожалею. Сожалею».

Затем, на кладбище, люди — их было не меньше сотни, собравшихся у черной дыры в земле, — смотрели на Мудроу, очевидно ожидая какого-то знака. А когда гроб опустили и на его лице появилась улыбка, все буквально оцепенели, решив, что полицейский совсем плох. Он выбросил свой пистолет.

Стенли Мудроу не удивился этому звонку, хотя и не ожидал его сразу после похорон. Конечно, эта был капитан Эпштейн.

— Стенли, надеюсь, ты понимаешь, что это не моя инициатива, но завтра утром ты должен быть у меня.

— Насчет инициативы попробую угадать, — спокойно ответил Мудроу. — Инспектор Флинн и ФБР.

— Ты что, — удивленно спросил Эпштейн, — ясновидец? Они сидели на мне два дня, и я больше не могу говорить им «нет».

— Не волнуйся, капитан. Им просто нужно опросить всех подряд, чтобы разъяснить прессе, что они сделали все, что могли.

— Послушай, Стенли, — спросил Эпштейн тихо, — как ты себя чувствуешь? Ты знаешь, если тебе тяжко, я все-таки отложу свой визит. В конце концов наплевать, что они там скажут.

— Не надо, все в порядке. Завтра в котором часу?

— В половине десятого. Кстати, если это тебя утешит, будет только мисс Хиггинс.

— Да? Уж не знаю, что делать по этому поводу: то ли обидеться, то ли выпить на радостях. До завтра. И не волнуйся ты так. А то опять у тебя язва разыграется.

Но Эпштейн волновался. Ведь это его участок, и один из его людей переживает так, словно ранен при исполнении, и еще неизвестно, какой нагоняй его ждет. Спокойный тон Мудроу еще больше озадачил капитана. Если только, конечно, Мудроу не пытается утишить свое горе, размышляя о мести. Только бы не оказалось каких других улик, о которых умолчал сержант, кроме этих билетов в кинотеатр «Риджвуд». Эти тревоги не давали Эпштейну спать всю ночь, и он очень путано говорил, когда пытался объяснить Флинну и Хиггинс душевное состояние Мудроу.

— Понимаете, — начал Эпштейн (он специально просил их прийти за пятнадцать минут до Мудроу), — не знаю, в курсе ли вы, но женщина, которую любил сержант Мудроу, погибла в огне при этом взрыве. Она как раз стояла рядом с грузовиком. В самом центре взрыва.

Флинн кивнул.

— Мы учтем это. Мы здесь не для того, чтобы распинать сержанта. — Он посмотрел на Хиггинс, даже не пытаясь скрыть презрения. — Я просмотрел дело об убийстве Рональда Чедвика еще раз и более чем убежден, что расследование, которое провел Мудроу, было глубоким и во всей отношениях профессиональным.

Леонора Хиггинс разгладила юбку на коленях и смотрела вполне доброжелательно. Маневр Флинна ее не удивил, но сама она готовилась к схватке с Мудроу и не собиралась стрелять холостыми.

В этот момент дверь открылась, и вошел Мудроу. Он не сомневался, что голыми руками они его не возьмут.

— Доброе утро, дамы и господа, — произнес он учтиво, — чем могу быть полезен?

— Стенли, — ответил ему Эпштейн, — садись, пожалуйста. Как ты?

— Я в порядке. — Мудроу сел на металлический стул, взятый из конференц-зала.

— Сержант, — начала Хиггинс.

— Прошу прощения, — перебил ее Флинн. — Сначала несколько вопросов хотел бы задать я. Если не возражаете.

Леонора Хиггинс с трудом сдерживала раздражение. Она была уверена, что никто не помешает ей высказать свои претензии к подчиненным Флинна. Кроме того, ее поразило еще одно обстоятельство. Мудроу был слишком спокоен. Она думала, что перед ней предстанет опустившийся алкоголик, а напротив сидел уверенный в себе, готовый действовать детектив:

— Благодарю вас, — продолжал Флинн. — Сержант Мудроу, я думаю, вы помните историю со взрывом, который случился несколько месяцев назад, когда был убит Рональд Чедвик.

— Конечно, помню. Он вошел в историю района.

— Очень хорошо. — Флинн словно подбадривал, будто говорил: «Мы же коллеги, правильно?» — Вы готовы в связи с этим произвести необходимые аресты?

Мудроу в ответ изобразил взгляд, означающий: «Да вы что, с ума сошли?»

— Вы же сами сняли меня с этого дела. По крайней мере, я так понял.

Эпштейн поспешил вмешаться:

— Инспектор Флинн вам лично никаких приказов не отдает. Это моя прерогатива.

— Простите, капитан.

— Минутку. — Флинн, багровея, помахал рукой. — Значит ли это, что вам не удалось продвинуться в расследовании этого дела?

Мудроу посмотрел Флинну прямо в глаза.

— Честно говоря, инспектор, я даже не вспомнил о нем с того самого дня, как мы виделись последний раз. А на уровне слухов — все то же. Какой-то грек по кличке Зорба, видимо, сам все проделал и затем исчез.

— Так, — продолжал Флинн, стараясь предвосхитить все вопросы Хиггинс. — А как, по вашему мнению, к этому греку попала граната советского производства?

— Вот уж этого я и не знаю. Скорее всего, не мое это дело, но у меня есть приятель в Бронксе, так вот он мне рассказал, как в одном рейде с фэбээровцами они изъяли десять автоматов «АК-47», которые один торгаш пытался сбыть уличной банде. Насколько я понимаю, «АК-47» — советского производства? Это «Калашников»?

Хиггинс не смогла сдержаться и перебила: