Взрослые дети, или Инструкция для родителей
Шрифт:
Притом не стоит воображать себе всякие ужасы и искоренять в домашней библиотеке творения русских классиков и западных фантастов. Проблемный «уход в грезу» начинается не с них – они лишь средство психологической защиты. Причиной ухода становится и неприятие реалий, и инфантильность мышления, и «романтический прессинг». О последнем хотелось бы добавить: что все мы – каждый по–своему – испытали влияние старого, доброго (но несколько глуповатого) романтизма. А ну–ка вспомните, как романтическая традиция трактует процесс взросления? Верно, как «общее понижение качества» личности: дескать, был такой бескорыстный, великодушный, отважный борец – а стал такой алчный, себялюбивый, трусоватый мещанин. Вот несчастье!
Не соглашайтесь. Твердо стойте на позициях разумного эгоизма: никакого несчастья в том, что человек перестал рваться на амбразуру, нет. Целее будет. А «руководящие структуры», привычные к лозунгу «В жизни всегда есть место подвигу!», пусть привыкают к мысли, что большинство людей стремится держаться подальше от этого места. В конце концов, амбразуру можно заткнуть не только пушечным мясом. Родители – и тем более матери взрослых сыновей – не могут с нами не согласиться. В общем, жертвенность и самоотречение во имя великих истин необходимо ограничивать и контролировать. Как и романтические порывы.
То, что в юном возрасте на «вершине» системы ценностей помещается «половодье чувств» — это норма.
Эмоциональная сфера «расцветает» именно в юные годы, а рациональное мышление «шлифуется» всю жизнь.
Поэтому и любовь, и идеализм, и самопожертвование в юной натуре доминируют, но по мере взросления и развития индивидуальности их «содержание» в характере несколько понижается. Вдохновенный, красивый образ «великого подвига» исчезает, на его место приходит более адекватное представление о неприятных последствиях и болезненных ощущениях, сопровождающих подвиг как таковой. Любовь тоже смещается от центра эмоциональной жизни к периферии – есть же другие радости, помимо любви! Короче, в бескорыстные чувства юного существа вмешивается растущий эгоизм зрелой личности, которой есть что терять при совершении акта самопожертвования.
Это неизбежный, а главное, позитивный процесс. Если человек хорошо представляет последствия своего поступка, то, значит, он способен минимизировать потери, сохраняя результативность. Иначе всяческие «побочные эффекты» придется разгребать родным и близким «спонтанного героя»: возить фрукты в больницу (передачи в Матросскую Тишину, лекарства от депрессии, деньги в долг), искать ему врача (другую жену, новую работу, съемную квартиру), учить его жить в мире и согласии с собой и окружающими, а не лезть на баррикады по любому поводу…Только благодаря рациональному мышлению, планированию и прогнозированию своих поступков человек «дотянет» до момента воплощения «светлой мечты» в жизнь. Глядишь, и увидит, как великие истины приоткроют завесу тайны и начнут приносить человечеству дивиденды.
Кто–то может принять все вышесказанное за призыв «к немедленным действиям». Выходит, ребенка нужно избавить от этих «пережитков созревания»? Недрогнувшей рукой вывести на большую дорогу (нет, это звучит как–то двусмысленно), то есть в большой мир – и показать все как есть, во всей неприглядности? И жестко вернуть на земную поверхность, чтобы в облаках не витал? Чтобы поскорее стал взрослым, самостоятельным, разумным и циничным? Опять что–то не то… В общем, полярные варианты – жизнь в грезах или жизнь в грязи – не слишком хороши, когда приходится выбирать мироощущение для любимого детища. А для выполнения задачи нужно основательно поработать над собой — и не только юному энтузиасту. Его родителям тоже придется внести серьезную лепту.
Глава 4. Индивидуальность «в движении»
Жизнь как чужой язык: все говорят с акцентом.
Внеси лепту и спи спокойно!
Предположим, вы человек здравомыслящий, и нет у вас намерений украшать свою жизнь смертельными душевными надрывами и надломами. Вы не считаете, что каждого ждут великие дела, надо только найти своего пророка и следовать за ним, в какую бы… сомнительную местность он вас ни завел. Вам не кажется, что за яркое переживание стоит заплатить если не жизнью, то здоровьем, поскольку главное – было бы о чем вспомнить перед смертью. Вы не предполагаете, что молитвенное предстояние заменяет деятельность по достижению желаемого и что боженька ради истово молящегося готов на любое нарушение естественного хода событий (а чем, собственно, является чудо?). В таком случае поздравляем: вы не подвержены патологическим романтическим настроениям. Зато есть вероятность, что время от времени у вас возникают конфликты с вашими детьми, которые вас считают совсем не крутым и даже довольно скучным человеком.
Что поделать! Крутость, она же экстремизм и нонконформизм самоубийственного толка, выглядит ярко, глянцево, феерично – совсем как остросюжетное кино или рекламные ролики про свежее дыхание. Поэтому молодежи интересно увидеть, как оно выглядит в реальности, в исполнении ближайших родственников. А не увидит ничего подобного – так уже и нос воротит. И хочется в ответ окатить их свежестью с привкусом резонерства – в духе столичного дядюшки Адуева из «Обыкновенной истории» Гончарова: «Велика фигура – человек с сильными чувствами, с огромными страстями! Мало ли какие есть темпераменты? Восторги, экзальтация: тут человек всего менее похож на человека, и хвастаться нечем. Надо спросить, умеет ли он управлять чувствами: если умеет, то и человек…». Впрочем, Адуев–племянник не очень–то слушал рассудительного дядюшку, а если и слушал, то потом злился и каждое слово отвергал. Сам автор, кстати, называл поведение Адуева–дяди «холодной и тонкой тиранией», причем обвинял «тирана» еще в том, что он родную жену погубил – забыв, что «она не служила, не играла в карты, что у ней не было завода, что отличный стол и лучшее вино почти не имеют цены в глазах женщины, а между тем он заставлял ее жить этою жизнью» [61] . Вот и проговорился Иван Александрович Гончаров: в такой–то пустоте, да еще если муж своей «холодной и тонкой тиранией» оградит тебя от «внебрачных радостей жизни», и заболеть недолго. Примем же к сведению эту информацию, щедро подаренную классиком.
61
Гончаров И.А. Обыкновенная история.
Выходит, что человек, когда он не в силах обрести «упоенье» в службе, картах, заводе, а также во вкусной и здоровой пище, сильно нуждается в «искусственно подогретых» переживаниях. Кстати, больше всего это относится к подросткам и к тем, кто еще недавно числился подростком. Нет у них ни своего завода, ни интереса к игре «по маленькой», ни приятных пороков, отшлифованных временем до безопасного, «пикантного» состояния, ни собственных семейных традиций, которыми при случае можно было бы и пренебречь. Все заемное – и традиции, и пороки, и интересы. Просто он/она еще молод/молода, чтобы из всего предложенного окружающим миром выбрать и, если так выразиться, «оплатить» нечто особо приглянувшееся. И для выбора, и для оплаты надо иметь вполне сформировавшуюся индивидуальность, и вполне личные средства.
Некоторое время молодые живут, «вприкуску и вприглядку» пробуя разные радости жизни, а реальные ощущения процентов на пятьдесят заменяя выдуманными.
Или на все восемьдесят. Это уж кому как повезет. И если рядом окажется сухой и безжалостный резонер, умело, но грубо разрушающий «детские фантазии», — не факт, что он поспособствует ускоренному развитию личности. Вернее всего, он, ничего не дав взамен, разрушит ту часть психоэмоциональной сферы, которая, мягко говоря, контрастирует с реальностью. Именно о таком «утилизаторе фантазий» писал Ричард Олдингтон: «Что за извращенное чутье подсказывает им, в какую минуту нанести удар? Как они ухитряются так безошибочно разбить хрупкую тишину души? Почему так люто ненавидят эту тайну?» [62] .
62
Олдингтон Р. Смерть героя.
Способность к творческому восприятию погубить легко, а понять трудно. Вот почему родители, даже если их так и уносит на волне рассудочности, непременно должны этот «серфинг нотаций» прекратить и «сойти с доски». Во–первых, тот, кто взрослее, должен вести себя снисходительно и «не заостряться» на зарождающихся конфликтах. Во–вторых, позвольте молодому человеку приобрести собственную «базу» для рационального мышления. В–третьих, не пытайтесь посеять в его душе во–от такие плевелы недоверия к родителям. Или – еще того хуже – научить ребенка резонерствовать. Разве ему пойдет на пользу категорический отказ от эмоциональной жизни, высокомерное отношение к людям и идеям? Попытка подняться над окружающим с позиций своего – весьма скромного – жизненного опыта, а также со своего – пока недостаточного – интеллектуального багажа может закончиться плохо. В результате может родиться маленькое, но ужасное чудовище.
Среди наших знакомых было как раз такое юное чудовище. Оно активно занималось просвещением девиц, неизменно их при этом унижая. «А ты можешь, село, перечислить имена и годы правления византийских императоров?» — мог он ни с того, ни с сего обратиться к кому–нибудь из сокурсниц. Самым распространенным ответом ему было смущенное «хи–хи». А дальше, пока Шура сыпал именами и датами, девицы таяли, рдели и заглядывали ему в глаза. «И что с тебя взять, дура?» — миролюбиво заканчивал он с царскими династиями и, добивая жертву интеллектом, шел на второй заход: «А знаешь, сколько…?» И все повторялось. Вот такой покоритель девичьих сердец. Мы, грешным делом, полагали, что если девушка вынесла три–четыре подобных «речитатива» и не придушила этот «уникум», то ей полагается хотя бы небольшая компенсация в виде приглашения в кабак или на дискотеку. Но увы, на просвещении у Шуры все и заканчивалось. Ибо до танцев он не унижался (он вообще с трудом ходил), а тратить деньги на кормежку дур необразованных, далеких от заучивания километровых списков имен и дат, – это он просто считал ниже своего достоинства, о чем заявлял открыто. Шура считал, что ухаживать должен не он, а за ним. Впрочем, если одна из слушательниц и отважилась на попытку накормить–напоить этого, гм, интеллектуала за собственный счет, то он все равно отказался… бы. Он патологически боялся женщин. Грубый напор служил верным приемом, позволяющим самоутвердиться и быстренько сбежать, пока тебя не разоблачили. У Шуры были большие проблемы с общением. Но решать их было стремно: имидж не позволял. Разве при таком образе поведения признаешься, что весь твой апломб – не что иное, как застарелая подростковая болезнь?
Но барышни и пожилые преподавательницы были от него в восторге. И никто не догадывался до поры до времени, что на самом деле обожаемый Шура прост, как репа. Информацию он копил оттого, что боялся собственной заурядности. Надеялся на ложные предпосылки, на «закон отличника»: чем больше прочтет, тем умнее будет. Увы. Чтобы так прямолинейно рассуждать, надо не иметь ни малейшего представления о природе ума. Он, кстати, и сам в собственном интеллекте не был уверен, потому и вел себя агрессивно. Вопросы задавал, будто перед ним отчитываться обязаны. Хотя уверенные в себе люди не давят и не грубят — им это незачем. Они спокойны и благодушны, а Шура всегда был ощетиненный. Школьники от таких комплексов лет в пятнадцать выздоравливают. Вот Шура, бедолага, увяз в скепсисе и в комплексе неполноценности.
Притом, несмотря на преподавательскую любовь, Шуре никто не предложил пойти в аспирантуру и излить свою интеллектуальную мощь в научном труде. Подспудно преподавательский состав понимал: своего «потолка» Шура уже достиг и никуда больше не вырастет. Анализировать накопленное он не умеет и уже не научится. Ничего дельного и интересного не создаст, как бы ни выпендривался. А значит, нечего с ним время тратить. Примерно так же реагировали и девушки: обожать обожали, но почему–то никто из них не пытался всерьез Шуру «захомутать» и сделать своим спутником на всю жизнь – или хотя бы на ближайшие годы. Правда, один его приятель, вовремя осознав тупиковую модель Шуриного поведения, сжалился над парнем и познакомил его с подходящей девушкой – прелесть какой глупенькой. И, пока ее не постигло разочарование в «интеллектуале», довел эту пару до брачных уз. И Шура еще советы приятелю давал: «Не женись! Вот женишься – и все, конец карьере! Вот я женился – какая уж тут наука. Семью содержать надо». Снисходительный друг кивал и посмеивался, понимая: Шура нашел отличную «отмазку» всем своим неудачам в плане карьерного роста. Так что расти интеллектуально отныне не требуется, а жена у Шуры уже есть.