Чтение онлайн

Социалисты, как любила повторять Маргарет Тэтчер, просто обязаны привести финансы в беспорядок, потому что рано или поздно у них заканчиваются чужие деньги [17] . Что бы сказала, интересно, Железная леди, доведись ей узнать, что эта фраза будет отлично характеризовать ее собственных самопровозглашенных учеников, неолиберальных бюрократов, управлявших банкротством Греции? Разве эта «помощь» Греции была чем-то еще, кроме спасения французских и немецких банков за счет чужих денег?

В своей книге «Глобальный Минотавр», которую я писал в 2010 году, когда Греция вступала в период кризиса, я утверждал, что капиталистическая идеология свободного рынка пала в 2008 году, спустя семнадцать лет после крушения коммунизма. До 2008 года апологеты свободного рынка изображали капитализм этакими дарвиновскими джунглями, где происходит естественный отбор наиболее успешных предпринимателей. Но после финансового краха 2008 года дарвиновский естественный отбор словно перевернули с ног на голову: чем более несостоятельным оказывался банкир, особенно в Европе, тем больше у него появлялось шансов присвоить доходы всех остальных – простых трудяг, инноваторов, бедняков и, конечно, политически бессильных. Банкротократия – вот имя, которое я дал этому новому режиму.

Большинству европейцев приятно думать, будто американская банкротократия хуже своей европейской «кузины», вследствие могущества Уолл-стрит и печально известной «открытой двери» между американскими банками и правительством США. Что ж, они сильно, очень сильно ошибаются. Банками Европы перед 2008 годом управляли столь бездарно, что банкиры-неудачники с Уолл-стрит выглядят на этом фоне едва ли не образцом добродетели. Когда начался кризис, банки Франции, Германии, Нидерландов и Великобритании располагали активами на более чем 30 триллионов долларов США; это в два с лишним раза выше государственного дохода Соединенных Штатов Америки, в восемь раз выше государственного дохода Германии и почти в три раза выше государственных доходов Великобритании, Германии, Франции и Нидерландов, взятых вместе [18] . Греческое банкротство 2010 года потребовало бы немедленного вмешательства правительств Германии, Франции, Нидерландов и Великобритании на сумму примерно 10 000 долларов США на каждого ребенка, женщину и мужчину, проживающих в этих четырех странах. Для сравнения, аналогичная ситуация применительно к Уолл-стрит потребовала бы относительно скромного вмешательства в размере не более 258 долларов на одного гражданина США. Если уж Уолл-стрит заслуживает ярости американской общественности, европейские банки заслуживают этого в 38,8 раза больше.

Но это еще не все. Вашингтон мог бы передать плохие активы Уолл-стрит на баланс Федеральной резервной комиссии и оставить их там, пока банки не оправятся – или пока они не канут в забвение, из которого их однажды извлекут археологи будущего. Проще говоря, американцам не нужно оплачивать даже эти сравнительно скромные 258 долларов на душу населения. Но в Европе, где такие страны, как Франция и Греция, отказались от собственных центральных банков в 2000 году, а ЕЦБ запрещено приобретать плохие долги, деньги, необходимые для спасения банков, приходилось изымать у граждан. Если вы когда-нибудь задумывались о том, почему европейский истеблишмент уделяет нищете куда больше внимания, нежели американский или японский, причина именно в этом. Все дело в том, что ЕЦБ запрещено хоронить грехи банков в своем балансе, а это означает, что у европейских правительств нет выбора: они вынуждены финансировать спасение банков через сокращение льгот и повышение налогов.

Было ли недостойное обращение с греками заговором? Если да, то это, если угодно, был бессознательный заговор – во всяком случае, поначалу. Кристин Лагард и ее присные вовсе не собирались основывать европейскую банкротократию. Когда французские банки очутились на краю гибели, какой у нее был выбор, в качестве министра финансов Франции, и какой выбор был у ее европейских коллег и МВФ, кроме как сделать все, чтобы спасти эти банки – пускай ради того понадобилось солгать девятнадцати европейским парламентам о назначении греческих кредитов? Солгав единожды, причем с размахом, они вскоре осознали, что должны скрывать эту ложь под все новыми и новыми слоями обмана. Ведь признаться во лжи значило совершить профессиональное самоубийство. Они не успели спохватиться, а банкротократия уже подчинила их себе, наряду с аутсайдерами всей Европы.

Об этом говорила мне Кристин, признаваясь, что вложено слишком много в неудачную греческую программу, чтобы от нее отказываться. Пожалуй, ей стоило бы процитировать емкие слова леди Макбет: «Что свершено, то свершено» [19] .

Моя карьера «предателя нации» восходит к декабрю 2006 года. На публичных дебатах, организованных аналитическим центром бывшего премьер-министра, меня попросили прокомментировать государственный бюджет 2007 года. При взгляде на цифры что-то заставило меня отмахнуться от них как от жалкой маскировки, вроде тюля на окнах бедной квартиры:

Мои коллеги-эксперты, среди которых было два бывших министра финансов, смотрели на меня так, как обычно смотрят на глупца, несущего откровенную чушь [20] . На протяжении следующих двух лет мне предстояло наталкиваться на такой взгляд снова и снова. Даже после того как перевернулась кверху брюхом корпорация «Леман бразерс», произошел крах Уолл-стрит, разразился кредитный кризис, а Запад оказался в тисках депрессии, греческая элита продолжала наслаждаться самообманом и пребывать в блаженстве. На званых обедах, на академических семинарах и в художественных галереях рассуждали о неуязвимости Греции перед «английской болезнью», верили, что наши банки достаточно консервативны, а греческая экономика полностью защищена от последствий охватившей Америку бури. Утверждая, что это чрезвычайно далеко от истины, я вносил резкий диссонанс в общие рассуждения, а дела между тем становились все хуже.

На самом деле государства никогда не возвращают свои долги. Они оттягивают выплаты, то есть откладывают погашение до бесконечности, возмещают только проценты по кредитам. Пока у них получается это делать, они остаются платежеспособными [21] . Имеет смысл сравнить государственный долг с ямой в земле рядом с горой, олицетворяющей общий доход страны. День за днем яма становится все глубже, поскольку на долг начисляются проценты, даже если государство больше не заимствует. Но в тучные времена, по мере роста экономики, гора дохода неуклонно повышается. Пока гора растет быстрее, чем углубляется долговая яма, дополнительный доход с вершины этой горы можно «ссыпать» в соседнюю яму, дабы ее глубина оставалась прежней, а состояние государства – стабильным. Неплатежеспособность возникает, когда экономика перестает расти или начинает сокращаться: рецессия «прогрызает» гору дохода страны, никак не помогая замедлить темпы углубления долговой ямы. В этот момент встревоженные денежные дельцы начинают требовать более высоких процентных ставок по своим кредитам за готовность продолжать финансирование государства, а повышение ставок словно подгоняет к яме экскаватор, который начинает копать быстрее и делает долговую яму глубже и глубже.

До кризиса 2008 года Греция, если судить по горе годового дохода, имела самую глубокую долговую яму среди всех стран Европейского союза. Но тогда гора доходов росла быстрее, чем углублялась эта яма, создавая видимость устойчивости [22] . Все изменилось в начале 2009 года, когда почва ушла из-под ног французских и немецких банков в результате того, что они активно вкладывались в обесценившиеся американские деривативы, в одночасье денонсированные Уолл-стрит. Для Греции беда заключалась еще в том, что рост доходов в стране до сих пор поддерживался кредитованием корпораций (зачастую через греческое правительство) со стороны тех же французских и немецких банков, которые кредитовали государство [23] . В миг, когда эти банки запаникуют и прекратят кредитование государственного и частного секторов Греции одновременно, игра закончится. Греческая гора доходов повалится, а яма государственного долга превратится в пропасть [24] . Именно об этом я предупреждал всех, кто хотел меня слушать.

Осенью 2009 года новое греческое правительство пришло к власти с обещанием увеличить государственные расходы в качестве способа восстановления горы доходов страны, но новый премьер-министр и министр финансов, представители социал-демократической партии ПАСОК, не добились желаемого. Страна оказалась банкротом еще до того, как они успели принять присягу. Мировой кредитный кризис, который вроде бы никак не затрагивал Грецию, вот-вот должен был остановить работу европейских банков, которые нас кредитовали. Для страны с развитием на фоне роста долга – причем долга, зафиксированного, по сути, в иностранной валюте, поскольку финансовую политику еврозоны Греция никоим образом не контролировала, – да еще окруженной европейскими экономиками, переживающими глубокую рецессию и неспособными к девальвации национальных валют, это означало, что гора доходов будет уменьшаться со скоростью, грозящей скинуть всю страну в долговую яму.

В январе 2010 года в радиоинтервью я предупредил премьер-министра, с которым был лично знаком и даже состоял в дружеских отношениях: «Что бы вы ни делали, не берите от имени государства кредитов у наших европейских партнеров в тщетном стремлении предотвратить наше банкротство». В ту пору греческое государство предпринимало невероятные усилия для того, чтобы сделать именно это. Спустя всего несколько секунд правительственные СМИ принялись обзывать меня предателем и глупцом, который не понимает, что подобные прогнозы имеют свойство сбываться: мол, сохранение уверенности рынка в финансовом благополучии государства – это единственный способ обеспечить приток ссуд. Убежденный в том, что наше банкротство неизбежно, сколько бы ни прятать голову в песок, я не желал угомониться. Тот факт, что я когда-то писал речи для премьер-министра Папандреу, стал известен Би-би-си и другим зарубежным новостным агентствам. Заголовки наподобие такого: «Бывший греческий парламентарий называет Грецию банкротом» расползлись по средствам массовой информации и укрепили за мной репутацию злейшего врага греческого истеблишмента.