Чтение онлайн

Я ничего не говорю Павлу Платоновичу о том третьем снимке из «австралийского периода» жизни его дяди. Я не хочу огорчать его версией Палёнова…

— Не рассказывал ли вам Михаил Михайлович, как и почему он оказался в Австралии?

— О своей жизни он распространялся мало. По семейным преданиям, у него вышел в Маниле конфликт с начальством. Кажется, с адмиралом. И он уехал в Австралию. Не исключена возможность, что тут была замешана и красивая женщина…

Я рассуждал вслух:

— В Маниле тогда был один русский адмирал — Энквист. Офицеры всех трех кораблей — «Олега», «Авроры» и «Жемчуга» — были очень недовольны тем, что он вывел крейсера из боя и повернул на юг, сдал их американцам. Быть может, Домерщиков надерзил Энквисту, высказал публично все, что он думает о его трусливом маневре?

— Это на дядю Мишу очень похоже…

— А как сложилась его судьба потом, после революции?

— Он остался в Петрограде вместе с женой-англичанкой. Ее звали Колди. Фамилию не помню. Жили они в Графском переулке. И у них родился сын. Колди хотела назвать его Ральфом. Но дядя настоял на русском имени, и мальчика нарекли Петром. Впрочем, для матери он был Питером. А потом и все его стали звать Питер, Питер…

В первые пореволюционные годы семье Домерщиковых пришлось туго. Семья бедствовала. Дядя искал работу, но безуспешно. Ремесел он не знал, а на сколь-нибудь ответственные посты его, бывшего офицера, сами понимаете, не брали… Но однажды в Адмиралтейском скверике он встречает, представьте себе, своего бывшего вестового, которого он спас при взрыве «Пересвета». Матроса сильно обожгло, он был беспомощен, и дядя сам привязал его к пробковому матрацу, вытолкнул за борт. Этот же матрос пережил с ним и гибель «Португали». Так вот, к тому времени, а было это, наверное, вскоре после гражданской войны, вестовой стал в Морском ведомстве большим человеком и в благодарность за спасение помог Михал Михалычу найти место, но не в военном флоте, а в торговом. Кажется, сначала он работал в центральном аппарате Главвода, потом его назначили капитаном парохода, который ходил из Ленинграда в Гавр и Лондон…

— Название парохода не помните?

— Нет, к сожалению… Плавал он на нем до года двадцать шестого или двадцать седьмого. Потом был неожиданно арестован. Почему — не знаю. Сам он об этом мне не говорил. Но, думаю, не обошлось без доноса. В том, что Михаил Михайлович был человек честный, сомнений у меня нет. Во всяком случае, невиновность его потом доказали и дядю реабилитировали — заметьте! — в тридцать седьмом году. Он вернулся из Сибири и какое-то время жил у нас в Москве. Мы отговаривали его возвращаться в Ленинград. Мало ли что… Там его все знали. Такой год был… Загремит по новой… Но жизнь свою он без Ленинграда не представлял. Вернулся-таки…

Колди с арестом мужа забрала Питера и навсегда уехала в Англию. Михаил Михайлович так больше никогда и не увидел сына. Переживал он это глубоко, но молча, по-мужски пряча чувства.

Где-то под Новосибирском он познакомился с подругой по несчастью, бывшей аристократкой петербуржанкой, женщиной красивой и энергичной, — Екатериной Николаевной Карташовой. Первый муж ее был драгунским офицером, в чем-то провинился перед Советской властью, и черная тень его судьбы задела и Екатерину Николаевну. Короче, они встретились на берегах не то Лены, не то Енисея и поженились.

В Ленинграде дядя снова оказался без работы. Офицерское прошлое вкупе со справкой об освобождении было не самой лучшей рекомендацией в тогдашних отделах кадров. И вот тут-то, в отчаянном своем положении, он встречает знакомого моряка, тоже бывшего своего матроса — везло ему на такие встречи! — который возглавляет могущественную и авторитетную организацию — ЭПРОН, экспедицию подводных работ особого назначения. Крылов, так звали этого бывшего матроса, берет Домерщикова к себе чуть ли не главным штурманом ЭПРОНа. Да, кажется, его так и называли — флагманский штурман ЭПРОНа. И в этой должности дядя пребывает до самой своей смерти. Умер он в сорок втором, в ленинградскую блокаду, от голода. И хотя Екатерина Николаевна добилась приема у комфлота, и тот дал разрешение на какой-то особый паек, куда входил даже портвейн, дистрофия зашла слишком далеко, и спасти Михал Михалыча уже ничто не смогло.

— А где он похоронен?

— Неизвестно. Скорее всего, где-нибудь в братской могиле. Вряд ли у Екатерины Николаевны хватило сил довезти его до кладбища. Сама она пережила блокаду, работала долгие годы воспитательницей в детском саду и умерла не так давно, лет пять-шесть назад… Вы знаете, более подробно о Михал Михалыче и Екатерине Николаевне вам может рассказать его племянница Наталья Николаевна Катериненко. Она живет в Ленинграде. Возможно, у нее остались какие-либо фотографии, документы. Запишите ее телефон и адрес…

Разумеется, все, что рассказал мне сейчас этот человек, последний из рода Домерщикова, если не считать Питера, который, может, жив, а может, нет, все, что я услышал сейчас, нуждается в архивных уточнениях, подтверждениях. Но строитель бхилайского комбината дал мне в руки крепкую путеводную нить — ЭПРОН. Да еще адрес ленинградской племянницы…

Дед мой, Соколов Михаил Романович, большой аккуратист, любил подшивать годичные подборки журналов. Сначала подшивал он «Ниву», потом «Огонек». Я возблагодарил его за этот труд, когда, перелистывая потрепанную подшивку «Нивы» за 1915 год, наткнулся на «Очерки военного корреспондента Н. Брешко-Брешковского с 28 фотографиями» под общим названием «Кавказские орлы в Галиции». То был подробнейший рассказ о фронтовых буднях Кавказской туземной конной дивизии, в просторечии Дикой дивизии. По времени он приходился как раз на ту зиму, которую провоевал вместе с Дагестанским полком разжалованный лейтенант Домерщиков.

Чтобы понять, сколь разительна была перемена в жизни бывшего флотского офицера родом с Адмиралтейской набережной Петербурга, надо хотя бы в двух словах обрисовать Туземную дивизию.

Пожалуй, в действующей русской армии не было столь пестрого экзотического соединения. Сформированная скорее с политической, чем с военной целью — дабы продемонстрировать сплоченность народов Кавказа вокруг престола, — дивизия состояла из шести полков — Дагестанского, Черкесского, Кабардинского, Ингушского, Чеченского и Татарского. Кроме того, в нее входил Конно-подрывной отряд, набранный из матросов-штрафников Балтийского флота. Кстати, именно этот отряд, как отмечал летописец дивизии, «стал главным очагом революционной пропаганды».

Порядки и нравы в Дикой дивизии отличались своеобразием. Здесь не насаждалась дисциплинарная муштра, горцы, как и казаки, приходили в строй со своим конем и оружием, приходили порой целыми семьями — отцы с сыновьями; рядовые всадники обращались к своим офицерам на «ты», но поступали так вовсе не от избытка демократизма, а потому, что многие из них понимали по-русски только команды; не зная цифр, всадники, бывало, не могли правильно устанавливать прицелы на своих винтовках.