Чтение онлайн

Эх, не критик я, друзья, нечего сказать, но до антракта я высидел вполне себе прилично: не зевал, не ерзал, по телефону не разговаривал, бурно реагировал на свою знакомую и подавал ей знаки, шевеля пальцами и вращая глазами. В антракте спустился в буфет, выпил коньяку, закусил бутербродом, позвонил в трижды тридцать три места: повсюду было тихо, нужные люди оказывались на далеких пляжах, в экзотических кабаках, на дачах, у любовниц и на поздних совещаниях. Рубен «рисовал». Когда он работал, то добиться от него подробных ответов по телефону было невозможно: ничего, кроме «не надо, я занят»; чего «не надо» – всегда оставалось для меня загадкой. Подогретый коньяком и рассматривая Бабурину в подзорную трубу своего хорошего настроения, я не видел на горизонте ничего крупней совсем маленького облачка. Вообще, очутиться в одиночестве в таком странном и непривычном для меня месте, как театр, было настолько странно, что я буквально не знал, куда себя деть. Пересмотрел все актерские портреты, два раза поссал, выкурил сигарету и, с облегчением услышав звонок, поспешил на свое место. О! Какой замечательный сюрприз: она сидела на том самом, прежде свободном месте.

– А как же ты? А играть? Ты же там должна? – почти бессвязно спросил я, опускаясь рядом и левой рукой уже приобнимая ее за шею. Она мягко отвела мою руку:

– Я занята только в первом действии. Ты не возражаешь против моей компании?

– Да ты с ума сошла! – воскликнул пьяненький я и сделал попытку вновь поймать ее за шею, притянуть к себе, но безрезультатно. – Хочу тебя поцеловать, – развязно заявил я и по ее улыбке понял, что с ней в отношении легкости укладывания в постель вообще не возникнет никаких проблем, но она напустила на себя сердитый вид и заявила, что уйдет, коли я не прекращу:

– После премьеры у нас застолье, едем все кататься по Москве-реке. Ты поедешь с нами?

– Купчик и актеры, – усмехнулся я. – Пожалуй, поеду. А мохнатый шмель на душистый хмель прилетит?

– Прилетит, – она сверкнула белозубой улыбкой, – и цыганская дочь за любимым в ночь по родству бродяжьей души прибежит.

«Шлюха», – подумал я в преддверии эрекции и хотел что-то ответить, но тут началось действо, и я взял ее за руку.

– Потом, после, – ее шепот прямо в ухо, губы бархатом по раковине, духи. Видать, приняла душ, как следует после первого действия, юбка длинная: черный газ в несколько слоев, Версаче,

расписной дизайнерский жакетик,

вытравленная

до корней в блондинку,

высокий лоб, лицо

утонченных пропорций,

полька,

левая бровь чуть выше,

глаза зеленые,

не очень большие,

вообще

у нее больше лица,

чем глаз,

нет скул почти

и нос тонкий, чуть длинный, точеный,

полные губы

(возможно, не свои), и нижняя часть просто восхитительная: подбородок «в меру»,

в меру такой подбородок,

понимаете? —

то есть не скошен,

не втоплен,

не сбит набекрень,

а такой «в меру»:

холодный,

литой,

не большой и не маленький,

в меру, все в меру, а лоб – да, я уже говорил, что высокий, но и выпуклый немного, и сколько в лице чувства! И проглядывают в лице стигматы жизненного опыта, но не настолько, чтобы до отвращения и скукоты: «эту нечем удивить, она уже мертва для новых впечатлений, так оставим же ее, пусть вспоминает, зараза, о былом». Как я мог ее так назвать?! Шлюха?! Она богиня Диана, оживший античный мрамор, теплый и кожа смуглая – любит загорать и сто к одному, что у нее нет сзади этого ужасного, во все ягодицы треугольника. Она не носит такие купальники, она носит бикини. Нет, все-таки шлюха. Нет, не шлюха. Женщина.

…Кто это придумал, называть шлюхой женщину, которая слаба на передок? Нет таких. Не бывает, кроме профессионалок, само собой. Просто женщина, которая дает всем направо и налево, – она ищет. А что именно, она не знает. Ее ебливость – это способ заявить о себе миру, это такой способ самопрезентации, она этим доказывает сама себе, что может быть любимой и желанной и не только этим мальчиком,

но еще и этим чуваком,

и этим профессором,

и этим водителем автобуса,

и этим промискуитетчиком,

и этим пикапером,

и этим энтомологом, который давно бросил ловить бабочек, а занимается теперь модным бизнесом – толкает дурь через интернет-магазин и подвизался в черном пиаре, носит эспаньолку и умопомрачительные ботинки от Крокетта и Джонса по тысяче долларов за пару. Такая женщина трудным путем идет к традиционным семейным ценностям, а о тех, кто имеет эти ценности без столь основательной саморастраты, она отзывается не иначе, как «эти сучки».

Я чувствовал рядом с ней странную неловкость, словно кто-то осветил меня прожектором и все актеры смотрели на нас со сцены: на нее с привычным пониманием, на меня с дежурным любопытством. Я таращился на сценическое действо, смысл которого стал, наконец, доходить до моего зашоренного обыденностями разума:

Уцепившись за какую-то фразу, брошенную в меня со сцены петухом, я мусолил ее мозгом долго и уже, было понял, что тут и к чему, как все и закончилось: аплодисменты, браво, выход на первый поклон, браво, выход на второй поклон, они не понимают – уходить или нет, мы не понимаем – уходить или нет, напряжение непонимания нарастает. Доходит до логической точки, когда все понимают, что уже все, и тогда им – неизведанное для нас, а нам – наши спины, нечаянный толчок, «мне очень понравилось, а тебе?», небольшая толкотня у выхода и вдруг – все. Улица, фонарь, аптека, и нету больше сказки. Так было бы и на этот раз, но я сидел рядом с волшебницей, и она увлекла меня за собой сквозь быль тяжелых портьер, в усладу гибких коридоров, туда, где стонет дромадер… я понимаю, что подзаебал своими рифмами, и больше не буду, а дромадер, если кто не знает, это верблюд.

Я никогда не попадал раньше в так называемую творческую среду, и мне, конечно, было интересно, хоть поначалу я и ощущал себя немного ущербным, но, вспомнив, что вокруг меня лишь комедианты, а я человек из реального сектора, успокоился и вывесил парадные флаги: улыбался, отшучивался, ломал ваньку, слыл запанибрата. Подошел какой-то кадыкастый, клешней цапнул Женю за ладный ее зад, подмигнул мне и спросил:

– Вы супруг этой стяжательницы мужского внимания?

Я открыл было рот, чтобы ответить что-то не больно для него приятное, но она меня опередила:

– Тиша, прекрати ревновать меня к мужикам, ты их лучше знаешь, нежели я.

– Ты так считаешь? – Тиша закатывал глаза, фальцетил, кривлялся.

– Ну, разумеется! – Она отодвинулась от него и прильнула ко мне, словно ища поддержки. – Конечно же, ты лучше разбираешься в мужиках, ведь не только ты бываешь в них, но и они в тебе.

– Да, моя милая, тут я с тобой согласен, – рассмеялся Тиша. – Представь же меня, наконец!

– Юрьев, гетеросексуал, – быстро проговорил я, игнорируя протянутую мне руку. – В свободное время кладу кирпичи один на другой и нахожу сие занятие интересным.

– Гетеросексуальность, как и вообще любая моносексуальность, – это болезни, которые нужно лечить в ебабельном возрасте, – отозвалась какая-то актриса, впрочем, очень известная, просто я забыл ее фамилию: рыжая, некрасивая, с длинным носом и бледной кожей, похожая на птицу печали из готического романа.

– Нет, благодарю вас, – решил не тушеваться я. – Не представляю себе, как прямая кишка, служащая нам для очищения от нечистот, может исполнять одновременно и роль органа любви. С этим противоречием я живу всю жизнь, и на нем, как на камне, давно построил я храм во имя вагины в душе своей.