Чтение онлайн

– Его зовут Зурико, а тебе хватит пить, иначе без мозгов останешься! – рассердился Илларион. – Это тебе не глаза, заново не вставишь!

– Ерунда!.. Современная медицина дошла до того, дорогой… Как тебя зовут? – спросил врач у Иллариона.

– Никак меня не зовут. Если можешь, скажи, что у меня с глазом, а нет – свалю тебя в постель, и все!

– …Сейчас медицина дошла до того, что скоро не то что мозг – всего человека заменить смогут. Скажем, привели к врачу живого человека, посадили в кресло… Нажал врач на кнопку и – нате! – забирайте, пожалуйста, мертвеца!.. А ты думал, как?

– Это я и без тебя знаю! – буркнул Илларион.

– А если знаешь, – чего боишься? Подумаешь, выколют тебе глаз! Зато вставят новый – получше прежнего! Чем стеклянный глаз хуже настоящего, скажи мне? Стеклянный глаз вынешь, положишь в стакан с водой, а сам спи себе спокойно! Или, скажем, умываешься, и вдруг мыло попало в глаз! Настоящему глазу от мыла одна неприятность, а стеклянному – хоть бы что! Или еще лучше: сидишь себе у камина, греешься, глядишь – бац! – искра угодила в глаз! Настоящий глаз от этого может ослепнуть, а стеклянный и не почувствует!.. Скажу тебе еще лучше…

– Ну, нет, брат, лучше не скажешь! – вздохнул Илларион. – И какой это болван назвал тебя врачом? Ты же гений. Я уже начинаю думать, может, выколоть тебе оба глаза и вставить стеклянные, а?

– А как вы думали?! Медицина, брат, великое дело!.. Долой настоящие глаза! Да здравствует искусственный глаз!

– Да здравствует искусственный глаз! – подхватил я провозглашенный врачом лозунг и продолжал: – Этот человек для меня дороже всего на свете, это мой Илларион, у него болит глаз…

– Какой глаз?! – спросил врач и с недоумением уставился на меня.

– Все тот же! – сказал я.

– А вот мы его сейчас и удалим! В два счета!.. Вабале! Неси сюда кипяток и нож! – Врач икнул и опустил голову на стол.

– Что принести? – приоткрыла дверь Вабале.

– Принеси таз и поставь перед ним, – сказал Илларион.

– Господи! Что с ним! – вскричала Вабале.

– Пока ничего особенного, – ответил я.

– Мамонтий, Мамонтий! – запричитала женщина.

– Интересно, какой идиот его крестил! – сказал Илларион. – «Мамонтий»! Ну что это за имя? Лучше назвали бы Серапионой! Как ты думаешь, Зурикела, подходящее для него имя – Серапиона?

Я широко улыбнулся, но ничего не ответил. Комната то озарялась ярким светом, то погружалась в темноту, стены все время раскачивались.

– Что вы с ним сделали? – набросилась на Иллариона Вабале.

– Проваливай отсюда! – огрызнулся Илларион. – При чем тут мы? Не умеет пить, нечего было хлестать водку! Даже осмотреть меня не успел, подлец!

– Не волнуйся, Илларион, я сам тебя осмотрю! – сказал я, взял со стола указку и ткнул ею в приколотую к стене таблицу: – Какая это буква, дорогой мой Илларион?

– Какая, солнышко? – спросил меня Илларион.

– Вот эта!

– Какая, кретин, прочти!

– Вот эта – «ч»! – сказал я.

– Чу! – сказал Илларион.

– Умница, дядя Илларион, да ты прекрасно видишь! А это какая буква?

– А ну-ка, которая?

– На перевернутое «т» похожа!

– Наверное, «ш», – догадался Илларион.

– Иди, я тебя поцелую, – сказал я.

Мы обнялись.

– Вон! – завизжала Бабале. – Убирайтесь!

– Ладно, ладно… Уйдем… Все равно пользы от твоего мамонта – как от покойника.

– Убирайтесь! – прошипела Бабале.

– «Я гуриец, ты гуриец, ре-е-еро-о», – затянул песню Илларион, обнял меня за плечи, и мы, пошатываясь, покинули дом Мамонтия Цверава…

…В ту ночь боль в глазу Иллариона стала невыносимой. Пришлось вызвать машину «Скорой помощи». Илларион улыбался и утешал меня:

– Ну что ты приуныл, дурачок? Не бойся, ничего со мной не случится. Зато для твоей Софьи какой праздник наступил, развалится теперь на моем месте, как барыня! Ну, выше голову! Кому я говорю?!

Я стоял во дворе, зареванный и жалкий, и смотрел на Иллариона. Голос его звучал бодро, на лице играла деланая улыбка, но я видел, как у него дрожали губы и по морщинистым щекам текли слезы. Пятнадцать дней спустя Илларион выписался из больницы без глаза. Он молча вошел в комнату, молча сел. Я ни о чем не спрашивал его, он тоже ни о чем не говорил. Так продолжалось всю неделю. Я аккуратно посещал лекции, был со всеми вежлив и предупредителен, а после занятий сломя голову мчался домой, к моему Иллариону.

Однажды, вернувшись из университета, я не застал Иллариона в комнате. Я выглянул в окно – и замер. Была теплая солнечная погода. Илларион сидел во дворе на стуле под шелковицей. На коленях у него примостилась Софья, устремив в небо задумчивый взгляд, Илларион курил, нежно поглаживая по спине притихшую Софью, и о чем-то вполголоса с ней разговаривал. Я прислушался.

– Тебе говорят, глупая, тебе! Понимаешь, что значит быть безглазым? Это значит – не видеть солнца, луны, деревьев, людей… Жить в кромешной тьме… Если бы я не согласился на операцию, пришлось бы вообще потерять зрение. Поняла? Ни черта ты не поняла, дуреха! Эх, был бы здесь наш Мурада!.. А ты – глупое создание!.. Что, обиделась? Ну, будет, будет тебе… Как же я теперь вернусь в деревню? Всю жизнь я дразнил Илико кривым чертом… Куда мне теперь деваться?.. Ну, хорошо, проживу здесь еще месяц, другой, третий… А потом? Ведь придется в конце концов вернуться домой?.. А может, он ничего и не заметит? Как же! Не такой он дурак, чтобы не отличить стекляшку от настоящего глаза!.. Не отвезти ли ему в подарок такую же стекляшку? Как ты думаешь? Привезу и скажу: «Ну все, старик, конец нашему балагурству… Вставь себе эту штуку и коси на здоровье от моего имени… Отныне мы с тобой равны…» Как ты думаешь, обрадуется он моему несчастью? Да? Никогда больше не говори этого! Как ты могла даже подумать! Не знаешь ты моего Илико! Умрет старик с горя! Нет? Да как же нет, когда я и Зурикела – твой непутевый хозяин – ему дороже всего на свете!.. Ну иди, иди, все равно не понять тебе этого…

Илларион осторожно спустил с колен кошку и слегка подтолкнул ее. Софья пошла к окну. Илларион взглядом проводил ее, и я увидел, что он плачет. Плакал и я. Плакал и радовался, что Илларион не видит моих слез.

После операции Иллариону уже не сиделось в Тбилиси. Приближался март, и Иллариона тянуло в село – туда, где его ждали старая однорогая корова и неугомонный задира петух, ждали родная земля и родное солнце, ждала весна – пора пробуждения жизни, пора труда и надежд. Отпустить Иллариона домой одного я не мог – он все еще был очень слаб. Кроме того, старик пуще смерти боялся встречи с Илико. Я с плачем вымолил у декана двухдневный отпуск, и в тот же вечер мы отправились в деревню…

…Солнце только выкатилось из-за горы, когда мы подошли к нашему селу. Лениво лаяли уставшие от ночного бдения собаки. Умытые росой деревья кишели всякой птичьей мелюзгой. Над селом стлался легкий туман.

– Гляди, Зурикела, твоя бабушка уже на ногах! – сказал Илларион и показал рукой на струйку белого дыма, поднимавшуюся из трубы нашего дома. Я сорвался с места и с криком помчался вниз по косогору:

– Бабушка!.. Бабушка-а-а!..

Из дома, повязывая на ходу выцветший платок, вышла моя сгорбленная бабушка.