«Я больше не буду» или Пистолет капитана Сундуккера
Шрифт:
Жаль Карасика. И себя почему-то жаль… Ох и запутанная эта штука – жизнь!
А тут еще Елена действует на нервы.
– Может уж хватит выть? Москва слезам не верит…
– Замолчи, дубина! Тебя не спросили!..
– Я – дубина, ты – бревно. И притом давным-давно… С Петей, что ли, поругалась? – наконец осенило Генчика.
– Больно он мне нужен, твой дурацкий Петя!
Ну, все ясно! Генчик крутнулся на подоконнике, прыгнул в комнату. Взял со спинки стула любимую рубашку.
– Пойду выяснять обстоятельства…
– Не смей! Кому сказала!
– Ладно, ладно. Я к Зое Ипполитовне…
Про Зою Ипполитовну Елена, мама и папа уже знали. Однажды она подвезла Генчика до дома и встретилась с родителями. Отец и мать одобрили знакомство Генчика. Совсем даже не плохо, что сын помогает по хозяйству пожилой женщине. Это лучше, чем болтаться по улицам или плести бесконечное число пружинчиков.
Папа сказал:
– Она, видать, дама образованная. Глядишь, и научит чему-нибудь полезному.
Мама, правда, заметила, что лучше бы Генчик побольше помогал ей, а не какой-то родственнице непонятного капитана. Но это так, для порядка.
Только Елена отнеслась к Зое Ипполитовне без одобрения. После рассказа Генчика о коллекции капитана Сундуккера сестрица выразила мнение, что «бабка явно чокнутая». Под стать Генчику. Тот показал Елене язык. Лопатой…
Сейчас Елена не знала, что Зоя Ипполитовна в отъезде. И поверила:
– Ну и ступай к своей сумасшедшей капитанше…
– Сама такая!
– Замолчи, дубина!
– Я – дубина, ты – бревно. Я – глина, ты – …чисто золото!
– Я маме скажу. Она тебе даст «золото»!
– Скажи, скажи. Только больше не реви.
Старшего спасателя Петю Кубрикова Генчик нашел на рабочем месте – на причале водной станции номер два. Петя разложил на газете детали разобранного мотора и тупо смотрел на них, сидя на корточках.
Генчик обошелся без предисловий.
– Поругались, что ли? – спросил он у обтянутой тельняшкой спины.
Спина дрогнула, Петя повернул похудевшее лицо. Глаза у Пети были скорбные.
– Все ясно, – кивнул Генчик. – Наверняка это она виновата. Что за поганый характер!
– Нет, я виноват…
– Ты?! Да ты же в нее по уши… А она небось это… – Генчик артистически повертел задом. – Мисс Простоквашино… А теперь лежит и подушку пропитывает. Иди к нам, мириться будете!
Петя трагически мотнул головой.
– Она мне никогда не простит…
– Что не простит?
– То, что я ей все врал про себя… И тебе врал… Никакой я вовсе не курсант, меня в училище медицинская комиссия не пустила. Я окончил курсы мотористов и вот… тут…
Генчик присвистнул.
Потом сел рядом на корточки.
– Значит… и дуэли не было?
– Не было… – вздохнул Кубиков-Кубриков. – Ничего…
– А зачем ты про все это… сочинял?
Петя съежил плечи. Суетливо переложил на газете железки. Признался шепотом:
– Сдуру… Хочется ведь красивой жизни-то. Вот и придумывал… А вчера признался ей. В порыве искренности…
Генчику стало жаль Петю. Так же, как обиженного судьбой Карасика. Даже сильнее.
– Но так рассказывать… Это ведь тоже талант… – Генчик хотел его чем-то утешить. Подумал и бухнул: – С таким талантом ты, может быть, станешь писателем!
Петя позвенел железками. Пробурчал:
– Черта с два я им стану…
– Главное начать! Ты попробуй!
– Да я уже… пробовал…
– Правда?! – изумился Генчик.
– Ну… вот… – Петя, ежась и не глядя на Генчика, переложил шестеренки и пружинки с газеты на голые доски причала. А газету – рваную и промасленную – сунул Генчику.
Это были «Белорыбинские ведомости».
– Вот… – Петя стеснительно ткнул ногтем в верх страницы. Там было написано: «Творчество молодых. Петр Кубриков. Лепестки ромашки. Рассказ».
– Ух ты!… – И Генчик уткнулся носом.
Рассказ был про любовь. Про то, как двадцатилетний шофер Вася встречает девушку, как по вечерам кладет на ее крыльцо ромашки. Ну и так далее… Вообще-то всякие сочинения про любовь Генчик терпеть не мог. Но Петин рассказ показался ему прекрасным. Тут не в содержании дело! Дело в том, что он именно Пети Кубрикова! Того самого, который сидит рядом на корточках!
До этой минуты Генчик и помечтать не мог, что у него будет друг-писатель. Такой, чья фамилия набрана в газете крупным шрифтом!
– Я же говорил! У тебя же талант!
– Да ну… – зарделся Петя. – А вот еще… Вот здесь.
В углу страницы опять была фамилия: П.Кубриков. А под ней стихи.
Паромщик
Во сне я видел гулкие шторма, Я бредил в детстве книжкой Стивенсона. Звала в дорогу штормовая тьма, Будили душу сладкие муссоны. Я был уверен: буду жить всегда В крутых волнах и океанском громе… Но вот прошли все юные года, И я служу тихонько на пароме. Жду пассажиров, трубочку курю (Все старые матросы трубку курят) И корабли мальчишкам мастерю Ножом, приобретенном в Сингапуре.Стихи понравились Генчику еще больше, чем рассказ. Правда, чересчур грустные, зато такие, что…
– Прямо за душу берут, – сказал Генчик.
Петя зарделся сильнее.
– Значит… не совсем плохо?
– Что ты! Наоборот!.. А Елена что говорит?
– Да ничего. Она и не знает…
– Не знает?! Ты совсем без головы, да? Почему ты ей это не показал?!
– Не успел я… Понимаешь, я хотел ей все про себя… по-честному. И признался, что не курсант. А она как взвилась!.. «Ты, – говорит, – такое же трепло, как все остальные. Пустая, – говорит, – и никому не нужная личность! Я тебе верила, а ты… ты вероломно эксплуатировал мое доверие…» Ну, может, не совсем так, но в этом смысле. И бегом от меня. Прыгнула в трамвай…
– А теперь лежит и воет, – со сдержанным злорадством сообщил Генчик. – Ладно, пойду.
– Куда?
– Такое мое дело: склеивать ваши разбитые сердца… А ты сиди тут и не вздумай топиться с горя. А то знаю я вас, влюбленных…
– Все равно она меня больше видеть не захочет.
– Потерпи до завтра… В крайнем случае, если очень страдаешь, сочиняй пока стихи про несчастную любовь…
– Издеваешься? – жалобно сказал Петя.
– Да ничуточки! Просто поэтам страдания иногда полезны. Это мне Ленка говорила, когда про Лермонтова учила для экзамена… Может, и тебя когда-нибудь будут изучать в школе.