Поэт перед смертьюсквозь тайные слезыжалеет совсем не о том,что скоро завянут надгробные розыи люди забудут о нем,что память о нем —по желанью живущихне выльется в мрамор и медь…Но горько поэту,что в мире цветущемемупосле смертине петь…
Ленинградская обл.,
пос. Приютино, 1957
Сказка-сказочка
Влетел ко мне какой-то бес.Он был не в духе или пьян,и в драку сразу же полез:повел себя, как хулиган!И я спросил: – А кто ты есть?Я не люблю таких гостей.Ты лучше с лапами не лезь:не соберешь потом костей!Но бес от злости стал глупейи стал бутылки бить в углу.Я говорю ему: – Не бей!Не бей бутылки на полу!Он вдруг схватил мою гармонь.Я вижу все. Я весь горю!Я говорю ему: – Не тронь!Не тронь гармошку! – говорю…Хотел я, было, напрямикна шпагах драку предложить,но он взлетел на полку книг:ему ещё хотелось жить!Уткнулся бес в какой-то бреди вдруг завыл: – О, Божья мать!Я вижу лишь лицо газет,а лиц поэтов не видать…И начал книги из дверейшвырять в сугробы декабрю…Он обнаглел, он озверел!Я… ничего не говорю.
Ленинград,
1960
Поэт
Глебу Горбовскому
Трущобный двор.Фигура на углу.Мерещится, что это Достоевский.И ходит холод ветреный и резкий.И стены погружаются во мглу.Гранитным громомгрянуло с небес!Весь небосвод в сверкании и в блеске!И видел я, как вздрогнул Достоевский,как тяжело ссутулился, исчез.Не может быть,что это был не он!Как без него представить эти тени,и странный свет,и грязные ступени,и гром, и стены с четырех сторон?!Я продолжаю верить в этот бред,когда в свое притонное жилищепо коридору,в страшной темнотище,отдав поклон,ведет меня поэт…Он, как матрос, которого томитглухая жизнь в задворках и в угаре.– Какие времена на свете, Гарри!..– О! Времена неласковые, Смит…В моей судьбе творились чудеса!Но я клянусьлюбою клятвой мира,что и твоя освистанная лираеще свои поднимет паруса!Еще мужчины будущих времен,(да будет воля их неустрашима!) —разгонят мрак бездарного режимадля всех живых и подлинных имен!…Ура, опять ребята ворвались!Они еще не сеют и не пашут.Они кричат,они руками машут!..Они как будто только родились!Они – сыны запутанных дорог…И вот,стихи, написанные матом,ласкают слух отчаянным ребятам,хотя, конечно, все это – порок!..Поэт, как волк, напьется натощак,и неподвижно,словно на портрете,все тяжелей сидит на табурете.И все молчат, не двигаясь никак…Он говорит,что мы – одних кровей,и на меня указывает пальцем!А мне неловко выглядеть страдальцем,и я смеюсь,чтоб выглядеть живей!Но все равно опутан я всерьезкакой-то общей нервною системой:случайный крик, раздавшись над богемойдоводит всехдо крика и до слез!И все торчит:в дверях торчит сосед!Торчат за нимразбуженные тетки!Торчат слова!Торчит бутылка водки!Торчит в окне таинственный рассвет.Опять стекло оконное в дожде.Опять удушьем тянет и ознобом……Когда толпапотянется за гробом,ведь кто-то скажет: «Он сгорел… в труде.
Ленинград,
1–9 июля 1962
Лесной хуторок
(идиллия)
Я запомнил, как чудо,тот лесной хуторок.Хутор – это не худо:это мир, не мирок!Там, в избе деревянной,без претензий и льгот,так, без газа, без ваннойдобрый Филя живет.Филя любит скотину,ест любую еду.Филя ходит в долину,Филя дует в дуду!Мир такой справедливый,даже нечего крыть…– Филя, что молчаливый?– А о чем говорить?..
Ленинград,
1960
Лирика (1965)
Родная деревня
Хотя проклинает проезжийДороги моих побережий,Люблю я деревню Николу,Где кончил начальную школу!Бывает, что пылкий мальчишкаЗа гостем приезжим по следуВ дорогу торопится слишком:– Я тоже отсюда уеду!Среди удивленных девчонокХрабрится, едва из пеленок:– Ну что по провинции шляться?В столицу пора отправляться!Когда ж повзрослеет в столице,Посмотрит на жизнь за границей,Тогда он оценит Николу,Где кончил начальную школу…
1964
«Загородил мою дорогу…»
Загородил мою дорогуГрузовика широкий зад.И я подумал: «Слава Богу!Село не то, что год назад!»Теперь в полях везде машины,И не видать худых кобыл.И только вечный дух крушиныВсе так же горек и уныл.И резко, словно в мегафоны,О том, что склад забыт и пуст,Уже не каркают вороныНа председательский картуз.Идут, идут обозы в городПо всем дорогам без конца, —Не слышно праздных разговоров,Не видно праздного лица.
Ленинградская обл.,
пос. Невская Дубровка, 1959
Русский огонек
Погруженыв томительный мороз,Вокруг меня снега оцепенели!Оцепенели маленькие ели,И было небо темное, без звезд.Какая глушь! Я был один живойОдин живой в бескрайнем мертвом поле!Вдруг тихий свет-пригрезившийся, что ли?Мелькнул в пустыне, как сторожевой…Я был совсем как снежный человек,Входя в избу (последняя надежда!),И услыхал, отряхивая снег:– Вот печь для вас и теплая одежда… —Потом хозяйка слушала меня,Но в тусклом взгляде жизни было мало,И, неподвижно сидя у огня,Она совсем, казалось, задремала…Как много желтых снимков на РусиВ такой простой и бережной оправе!И вдруг открылся мнеИ поразилСиротский смысл семейных фотографий!Огнем, враждойЗемля полным-полна,И близких всех душа не позабудет…– Скажи, родимый, будет ли война?И я сказал: – Наверное, не будет.– Дай бог, дай бог…Ведь всем не угодишь,А от раздора пользы не прибудет… —И вдруг опять:– Не будет, говоришь?– Нет, – говорю, – наверное, не будет!– Дай бог, дай бог…И долго на меняОна смотрела, как глухонемая,И, головы седой не поднимая,Опять сидела тихо у огня.Что снилось ей?Весь этот белый свет,Быть может, встал пред нею в то мгновенье?Но я глухим бренчанием монетПрервал ее старинные виденья…– Господь с тобой! Мы денег не берем.– Что ж, – говорю, – желаю вам здоровья!За все добро расплатимся добром,За всю любовь расплатимся любовью…Спасибо, скромный русский огонек,За то, что ты в предчувствии тревожномГоришь для тех, кто в поле бездорожномОт всех друзей отчаянно далек,За то, что с доброй верою дружа,Среди тревог великих и разбояГоришь, горишь, как добрая душа,Горишь во мгле, и нет тебе покоя…
1964
Сенокос
С утра носились,Сенокосили,Отсенокосили, пора!В костер усталоДров подбросилиИ помолчали у костра.И вот опятьВздыхают женщины —О чем-то думается им?А мужики лежат,Блаженствуя,И в небеса пускают дым!Они толкуютО политике,О новостях, о том о сем,Не критикуютРади критики,А мудро судят обо всем,И слышен смехВ тени под ветками,И песни русские слышны,Все чаще новые,Советские,Все реже – грустной старины…
«Помню, как тропкой, едва заметной…»
Помню, как тропкой,едва заметной,В густой осоке, где утки крякали,Мы с острогой ходили летомЛовить налимовпод речными корягами.Поймать налима непросто было.Мало одного желания.Мы уставали, и нас знобилоОт длительного купания,Но мы храбрились: – Рыбак не плачет!В воде плескалисьдо головокружения,И наконец на песок горячийДружно падали в изнеможении!И долго после мечтали лежаО чем-то очень большом и смелом,Смотрели в небо, и небо тожеГлазами звездна нас смотрело…
Утро утраты
Человек не рыдал, не металсяв это утлое утро утраты.Лишь ограду встряхнуть попытался,Ухватившись за копья ограды…Вот пошёл он. Вот в чёрном затонеОтразился рубашкою белой.Вот трамвай, тормозя, затрезвонил:Крик водителя: – Жить надоело?!Было шумно, а он и не слышал.Может, слушал, но слышал едва ли,Как железо гремело на крышах,Как железки машин грохотали.Вот пришёл он. Вот взял он гитару.Вот по струнам ударил устало.Вот запел про царицу ТамаруИ про башню в теснине Дарьяла.Вот и всё… А ограда стояла.Тяжки копья чугунной ограды.Было утро дождя и металла.Было утлое утро утраты…
Ленинград,
1960
Весна на море
Вьюги в скалах отзвучали.Воздух светом затопив,Солнце брызнуло лучамиНа ликующий залив!День пройдет – устанут руки.Но, усталость заслонив,Из души живые звукиВ стройный просятся мотив.Свет луны ночами тонок,Берег светел по ночам,Море тихо, как котенок,Все скребется о причал…