Чтение онлайн

– На какой остров?

– …которую тридцать лет назад похитили… э-э, остров-Кизил!

– А что означает это название?

– Ну… – Сауд-мирза пошевелил губами: сбитый с мысли, он не сразу вспомнил нужное слово. – Это означает «Красный»… – Тут он замер, осененный новой мыслью, и с обезоруживающей непосредственностью уточнил: – А это что, другой остров?

Лодка уже давно покачивалась в трех шагах от галеры. Бросив истыканный стрелами щит на дно, я одним прыжком очутился на борту, растолкав бросившихся врассыпную турков, и приподнял Сауда-мирзу, ухватив за грудки:

– Осел! Это – остров Радуги!

Зависнув в воздухе, Сауд, надо отдать ему должное, не потерял самообладания:

– Какой такой Радуги? Нет над островом никакой такой радуги!

– А что на нем красного? – взревел я и развернул мирзу лицом к острову. – Присмотрись, Соколиный глаз, и скажи мне: что на моем острове такого красного?

– А, мнэ, это поэтическое определение! – упрямился мирза. – Метафора…

– Да ты что? – фальшиво изумился я. – А на чем же она основана?

Сауд не нашелся с ответом и потупил взор. Однако едва я поставил его на палубу, экипаж стал скапливаться вокруг, сжимая рукояти пока не обнаженных ятаганов, и Сауд, почувствовав народную поддержку, снова встал в позу:

– Ты пытаешься меня обмануть, шакал, сын шайтана! – Хотя он говорил по-русски, эти-то слова турки узнавали, и заметно ободрялись, видя, как смел их предводитель перед лицом невидимого духа. – Разве на севере от Кизила не вздымаются из воды Скалы Сладкоголосых Сирен, как извещает Абдулла Многомудрый?

– Так, во-первых, – изо всех сил стараясь держать себя в лапах, сказал я. – Если ты немедленно не прекратишь обзываться, услышишь такие подробности личной жизни своих бабушек и дедушек, что с тобой припадок сделается. Во-вторых, если ты не велишь своим молодцам убрать оружие, я поотрываю им головы – так и переведи, да поскорее, а то у меня терпение не железное. И наконец в-третьих, я соглашусь с тобой, что мой остров – это твой разлюбезный Кизил, если ты поклянешься, что своими глазами видел на рифах живых сирен.

– Но скалы-то есть!

Я трижды глубоко вдохнул и выдохнул. Не знаю, что при этом подумали турки, но ближайший выхватил ятаган и выставил перед собой. Я протянул лапу, выдернул оружие у него из рук и переломил пополам.

Все-таки следует благодарить Заллуса (а в конечном счете – собственное воображение) за это тело: ни в каком другом я бы такой фишки не провернул.

Энтузиазм турок поугас, они вновь отступили – слаженно, как одно целое. Сауд пояснил:

– Мы просто подумали: ну не могут же сладкоголосые сирены все время петь? Видимо, днем они отдыхают.

– Знаешь, я плавал к этим рифам несколько раз в разное время суток, но ни одной, понимаешь, ни одной, не то что сладкоголосой, а даже хриплой сирены там не видел! На этих скалах иногда совершают променад русалки, то есть ундины, но, певицы из них – никакие. Ни слуха, ни голоса. Единственное, что отличает их от выкидышей «Фабрики звезд» – они это отлично знают и поэтому не поют. Понимаешь? Совсем не поют.

– А разве в трех перелетах стрелы на юг от Кизила не лежит Остров Сухого Дерева, как об этом написано у великого Убейдуллы Благословенного? – с этими словами Сауд-мирза указал на горизонт.

В той стороне действительно лежал безжизненный островок, но под описание никак не подходил.

– Там нет сухого дерева!

– Трактату Убейдуллы много лет, дерево за столько времени могло упасть, – пожал плечами Сауд-мирза.

– Окстись, дядя! А три перелета стрелы? Да тут километров пять!

На предложение «окститься» правоверный мирза поморщился, но по существу разговора возражений не нашел. Только спросил, уже без особой надежды:

– А ты – разве не сын шайтана, бесплотный демон Карабира?

– Я – Чудо-юдо, – объявил я, снимая малахай.

Турки загалдели испуганно, но не агрессивно. Сауд-мирза смутился еще больше.

– Правда? А я-то думал, что рассказы про тебя – вранье…

– Идиот, – вздохнул я.

Сауд-мирза огляделся в поисках моральной поддержки, не нашел ее и тихо-тихо сказал:

– Извини…

Я уже не ругался. Странная апатия овладела мной. Сунув малахай под мышку, я направился к борту.

– Чудо-юдо! – окликнул меня Сауд-мирза. – Правда, извини. Могу ли я что-то сделать для тебя, дабы исправить свою страшную ошибку?

– Дуйте уже отсюда, сил нет на вас смотреть! – рыкнул я и спрыгнул в лодку.

Без шума, без криков отплыли галеры и растворились в синей дали. Ливень закончился внезапно, как по щелчку выключателя, небо прояснилось и затрепетал пронзительный летний свет над морскими просторами. А черный дым все валил и валил от обратившегося в пепел терема, от начисто выгоревших зеленых изгородей вокруг.

Золотистый песок, горячий, просоленный за тысячи лет морских накатов, сегодня мог бы стать ядовито-горьким, пролейся на него наши слезы. Однако четыре пятых населения острова слез не проливали, будучи мужчинами, а Настасья этого просто не любила.

– Ну что вы раскисли как бабы? Мужики называются, – воскликнула она, обходя нас, сидящих на пляже рядочком, спинами к разгрому. – Давайте уже думать, что ли? Как дальше-то?

– Тут и думать нечего, красавица, – тотчас поднялся на ноги Платон. – Какой-нибудь из закромов расчистить надо, а там видно будет. Ночи теплые, ну, если что, очажок сложим. Вон там, за рощей екваплитовой, знатный сруб стоит. Перегородки поставим…

– Молодец ты, Платоша, толково придумал. Слышите, добры молодцы, думать уже не нужно! Только сиднем сидя ничего мы не сделаем…

– Подождать надо, – тихонько шепнул ей Платон.

– Чего? У моря погоды?

– Пускай они отойдут. Привыкли мы к терему, понимаешь? Полюбили его… Я пока пройдусь по пепелищу, может, уцелело чего.

– Пошли вместе, – вздохнула Настасья. – Все понимаю, но глядеть на их лица не могу.

Они ушли, а мы все смотрели на величавое море.

Не знаю, сколько мы так просидели в полной неподвижности. Кажется, я пребывал в прострации, из которой меня вывел Баюн, как бы ненароком прошедший мимо и задевший мою бессильно свесившуюся лапу. Я глянул на него и увидел, что рядом со мной лежит узелок с кофе и сигарами.

У меня комок подкатил к горлу, но сил не было даже сказать «спасибо». Рядом потрескивал костерок, наверное, сложенный заботливым Платоном. Я вынул из него уголек, закурил сигару. Чуть полегчало, и только в тот момент я в полной мере осознал, какой каменюка лежит на душе.

Как ни странно, именно с этим осознанием вернулись силы.

– Что там наши активисты?

– Уже в закром пошли, что у эвкалиптовой рощи. От терема ничего не осталось, совсем ничего. Пойдем поможем?

– Ну тебе-то вещи таскать несподручно.