Чтение онлайн

– Даже если накидка придется впору, мой рост и ширина плеч не введут их в обман. Не хочу, чтобы люди говорили, будто Торбьёрн, сын Хельги, жил, как муж, но умер, как женщина. Лучше я тайно взойду на крышу и при вашем уходе спрыгну возле задней стены. А уж если я вырвусь, никто из них не доживет до утра.

Сказано – сделано. Только Гудрид с рабынями вышла из дома, как враги обступили их, думая найти между ними Торбьёрна. Он же появился там, где его не ждали. Заднюю стену дома караулил Эльвир Трус, с которым были еще трое. Эльвир первым увидел Торбьёрна и подбежал к нему. Сын Хельги взмахнул мечом и рассек ему живот так, что требуха стала вываливаться наружу. Три человека бросились навстречу, но и с ними у Торбьёрна разговор был короткий. Первого он поразил выше щита, второму отрубил руку, а третьего оглушил, ударив по шлему.

Торбьёрн мог бы скрыться в ночи, но Эльвир, перестав удерживать свои кишки, выползающие из чрева, намертво вцепился ему в обувные ремни. Пока Торбьёрн добивал его, на шум прибежали Эйнар, Гицур и люди из Вестфольда. Тогда Торбьёрн взмахнул мечом и сказал свою первую и последнюю вису 19 :

Кто за многих женщин

Игры вел со смертью,

За жену и сына

Жизнь щадить не станет.

С этими словами сын Хельги ринулся на окруживших его врагов. Хотя они разили его со всех сторон, Торбьёрн Боец убил еще троих и ранил четверых, прежде чем дух покинул его тело, пронзенное копьями и изрубленное секирами.

Гицур Окунь, увидев Эльвира с распоротым животом, хотел убить и Хельги, сына Торбьёрна. Но Гудрид заслонила ребенка, обняв сына так крепко, что лишить его жизни можно было только вместе с нею. Не желая смерти дочери, Эйнар Ревун удержал Гицура, напомнив, что он уже отомстил за гибель сына. Тогда Гицур на глазах Гудрид и Хельги отрубил Торбьёрну голову и кинул ее в мешок. Эйнар же забрал себе меч павшего врага. Люди из Вестфольда перевязали раны, погрузили убитых и, уведя Гудрид и Хельги, вернулись на свою ладью. По дороге домой умер человек, которому Торбьёрн отрубил руку. Всего же от руки Торбьёрна, сына Хельги, той ночью погибли десять человек, и столько же получили от него зарубки на долгую память. Многие потом говорили, что это была славная смерть.

«Почему люди судят о человеке по его смерти? Ведь этот Торбьёрн погубил столько мужей и опозорил столько жен, что заслужил свой конец! И нужно ли ставить ему в заслугу последнюю доблесть, если всякий будет отчаянно защищать свою жизнь? Но все, кто сказывал мне о нем, поминали его, будто героя».

V

В Вестфольде вдова и сын Торбьёрна стали жить в доме Эйнара Ревуна. Тот же, хотя и спас их от гнева Гицура, был очень зол на свою дочь за то, что она бросила мужа ради шатуна Торбьёрна. Поэтому обращался он с Гудрид, как с дворовой девкой, доведя ее до того, что она стала похожей на тень. Своего же внука Эйнар называл не иначе, как «медвежье отродье», и посылал на самую черную работу, словно в жилах Хельги не текла его кровь. Сын Торбьёрна с малых лет пас овец, убирал скотный двор, чистил котлы, питаясь объедками и засыпая под скамьей. От грязной, тяжелой и грубой жизни Хельги стал угрюмым и нелюдимым и не доверял никому, кроме матери, которая одна не жалела для него добрых слов.

Уже в отроках сын Торбьёрна Бойца превосходил силой и статью местных парней. Хельги не водил с ними игр, да они и не принимали его, но не давал себя в обиду. Однажды он переломал кости соседскому сыну, который был на две зимы старше, когда тот обозвал его мать дурным словом. Эйнар не выдал внука на расправу, но с тех пор начал его поддразнивать. Приятели бонда, слывшие разумнее прочих, говорили Ревуну, что де напрасно он сердит «медвежонка». Но, пока он был мал, Хельги переносил обиды от деда, как дворовый пес битье от хозяина.

Когда сыну Торбьёрна сровнялось пятнадцать зим, жизнь стала покидать Гудрид так же быстро, как прежде лишила ее света. Чуя близкую смерть, она призывала к себе Хельги и подолгу с ним беседовала. После этого люди стали примечать в нем сполохи гнева. Были и такие, кто упреждал Эйнара, что «медвежонок» готов сорваться с цепи. Ревун же со смехом отвечал им, что ему нет дела до мыслей «ублюдка Гудрид». А его дочь уже путала сон с явью, впадая в забытье, которое не могло отнять у нее только имена сына и мужа. В начале лета Гудрид умерла. Тело ее было сожжено на костре, а прах зарыт в землю, но над ним не был поставлен надгробный камень. Эйнар сказал, что, не будь Гудрид его дочерью, он велел бы схоронить ее там, где встречаются морская волна и зеленый дерн 20 .

VI

В середине лета, когда не стало Гудрид, ее отец Эйнар Ревун, еще не старый муж с густой гривой, припорошенной сединой, и бугристым, как кора сосны, лицом, угощал в своей усадьбе Гицура Окуня и других гостей. Сидя за одним столом, Эйнар и Гицур сначала обменялись новостями, а затем предались воспоминаниям. Оба сошлись на том, что если бы вороны не привели Торбьёрна в эти края, их дети жили бы в ладу и родили им внуков – лучшую отраду для стариков. Увидев в глазах Гицура слезы, готовые скатиться на его дряблые щеки, Эйнар кликнул Хельги. Ревун подумал, что ничто не порадует его друга больше, чем насмешки над сыном их врага. Когда Хельги явился, Эйнар велел ему подавать людям пиво.

Сын Торбьёрна сбился с ног, работая за троих, а гости, знай себе, попивают пиво, да его подгоняют. Они кричат Хельги, что хотя он по виду и взрослый парень, но по разуму, видать, еще молокосос, раз не знает, сколько пива нужно мужам, чтобы утолить свою жажду. Люди находят это занятие очень приятным, и каждый норовит вставить острое словцо. Посреди общего веселья воспрянул духом и Гицур Окунь, который крикнул юнцу, что его отец был проворнее в своем последнем бою. Много было также других насмешек и бранных слов, но ничто не могло вывести Хельги из себя. По его лицу ручьями стекал пот, грудь вздымалась и опускалась, как кузнечьи меха, тело сотрясала сильная дрожь. Однако он наполнял и разносил чаши, не удостаивая крикунов даже взглядом.

Тогда Эйнар Ревун, как видно, желая довести внука до позора или беды, велел ему принести из кладовой меч Торбьёрна. Хельги, не говоря ни слова, принес меч и подал деду. Эйнар принял его в руки и долго глядел, будто видел впервые. Затем, скрежеща ногтем по его зазубринам, он стал подробно сказывать, как они убивали Торбьёрна, и каким живучим оказался этот «медведь». Тут уж и Гицур не удержался, поведав, как долго он рубил Торбьёрну шею, а голова все не хотела расставаться с телом. После таких слов Эйнар приказал внуку вернуть меч в кладовую на его место. Хельги молча берет клинок и уходит, куда было велено.

За долгим весельем гости не заметили, как сильно захмелели, а многие уже дремали, клонясь головой к столу. Эйнар Ревун и Гицур Окунь еще вели разговор между собой, но и они были столь пьяны, что едва могли подняться со скамей. И тогда в дверях появился Хельги, да уже не таким, каким он выходил прочь. На его голове был шлем, за спиной щит, а в руке – меч Торбьёрна. Он двинулся прямо к деду и Гицуру и громко воскликнул, чтобы могли слышать все: «За медвежью кровь не сносить вам голов!». Эйнар изумленно воззрился на внука, будто внезапно получил ответ на давно мучивший его вопрос. А Хельги, оскалив зубы, взмахнул отцовым мечом и в два приема снес неразумному деду его башню с плеч.

Затем настал черед Гицура, который, увидев кончину друга, выпучил глаза и рот и затрясся всем телом, как рыба, выброшенная на берег. Не успел Окунь подняться, как Хельги предстал перед ним и уже одним махом отсек его плешивую голову. Затем он идет по столам и рубит людей так, что кровь брызжет во все стороны, вскрикивая при каждом ударе то «за Торбьёрна!», то «за Гудрид!». Гости, увидев, что юнец режет мужей, как забивают скот, пришли в такой ужас, что толпой бежали от одного. Только утолив ярость кровью хозяина и многих его соседей, Хельги неспешно покинул дом и скрылся в ночи. Утром родичи Эйнара и Гицура пустились за ним в погоню, однако его уже и след простыл.