Чтение онлайн

Внутри же здания Дома Культуры Моряков, все иначе. Эта чудесная обертка раскрывается гигантскими деревянными дверьми и все становится довольно убого и грустно: полы из паршивой на вид плитки, стены, украшенные вручную написанными объявлениями в советском стиле, грустные уставшие люди. Чтобы нынешнему ДК, расположившемуся в здании Биржы хоть как-то выжить, было принято решение отдать часть помещений в аренду. Старожилы были против. Юрий Геннадьевич, один из трёх вахтёров, отработавший в этих стенах уже почти сорок лет, был против. Он тогда сказал: «Может нам ещё бардель тут открыть?». И, по стариковской привычке, настолько смягчил букву «е» в своём произношении, что она превратилась в «иэ». Тогда, его никто не послушал. Половину помещений отдали в аренду по небольшой цене, а вторую половину стали занимать кружки и секции. Стандартный набор для любого ДК.

Но, сегодня, Юрий Геннадьевич, которого тогда никто не слушал, полноправный владелец здания. Все потому, что руководства на месте нет. И директор и его заместитель уехали на какое-то совещание, поэтому все ключи от помещений и (самое главное) все решения принимаются им одним.

Перед его письменным столом (писать ему особенно было нечего, стол служил, скорее, обеденным целям) висел ящик с ключами. В этом ящике было тридцать восемь ключей, от каждого из помещений ДК. На шести из них были совсем новенькие брелоки, что выдавало недавно оформленную арендную составляющую отношений с владельцами ключей. Это были шесть помещений разного назначения: швейное ателье, студия рекламы, магазин систем видеонаблюдения, офис мастера по маникюру, мой кабинет и магазин кормов для животных.

Швейного ателье содержала Зинаида Ивановна Кац. Ей было шестьдесят три года. Она уже устала работать швеей, поэтому её швейное дело состояло из трёх котов: Барсика, Тимура и Густафа. Ее дело уже сложно было назвать прибыльным или интересным. Она просто делала то, что умеет: штопала порезы на рыбацких куртках, подшивала курсантам брюки и кормила котов. Она порядком устала от жизни, от иголок и ниток, и от себя. Ей хотелось, чтобы поскорее настало лето, окунуться в тёплое море. Или умереть.

Студия рекламы, напротив, была оформлена очень молодыми и энергичными людьми: Святославом и Унтермилой. Оба они были друзьями, но не любовниками. Оба они гордились несколькими вещами: своей хваткой к бизнесу, своими необычными именами и тем, что всего в этой жизни добились своим трудом. В правильности всех этих трёх убеждений их никто не переубеждал, хоть и стоило бы. Своего труда они не приложили пока ни одному рублю в своём кармане. Дело это им открыли родители полгода назад, когда они по рекомендации их бизнес-ментора (получающего регулярные переводы от отца Унтермилы) бросили университет, потому что «университет не учит зарабатывать, а учит жить в рабстве убеждений». Отцу Унтремилы было, честно признаться, абсолютно плевать на неё и ее образование. Именно поэтому, он молча перечислял ей деньги, стараясь не утруждать себя общением и беседами. Дело ребят, понятно, не приносило никакого дохода. Обычно, они и не работали вовсе. Вместо этого, они (по совету бизнес-ментора), звонили в различные фирмы и довольно жестко и грубо предлагали «услуги по печати и изготовлению бизнес-сувениров на продуктах питания». Было это примерно так (один из диалогов я услышал, проходя мимо):

Давайте, поговорим как бизнесмены! – на том конце что-то ответили, – нет, умоляю вас, мой возраст никак не должен вас смущать! Я хочу предложить вам уникальное предложение на рынке: печать бизнес айдентики на продуктах питания! – слушает, – нет, сэр, это не розыгрыш! Печать на ваших логотипов на круасанах и грузинских лавашах доступна пока только у нас! Нужно быть идиотом, чтобы не купить у нас это предложение со скидкой! Сэр, вы ведь не идиот?

На этом диалог прервался. Полагаю, что по инициативе собеседника. Дела, короче говоря, шли у ребят не очень, но им никто этого не говорил.

Про мастера маникюра (и почему они априори называют себя мастерами, даже если ещё учатся?), корма для животных и системы видеонаблюдения я ещё обязательно вам расскажу. Думаю, что в другой раз.

7

Мой кабинет, по моему собственному настоянию, располагался в северной части здания на цокольном этаже. Все три окна моего помещения висели в полуметре над водой. Как сказали бы Святослав и Унтермила «нужно быть идиотом, чтобы отказаться от такого кабинета». Я ведь не идиот.

Мне позвонила молоденькая девушка с вежливым и нежным голосом. Она спросила о том, как попасть в мой кабинет.

Я объяснил ей, что от главного входа ей нужно повернуть налево и пойти по лестнице ведущей вниз. Спустившись по этой лестнице, ей нужно было пройти вперёд по коридору и в конце, справа будет дверь в мой кабинет.

Она вошла через несколько минут. Замечательно. Это значит, что она не имеет существенных проблем с интеллектом, которые бы помешали ей ориентироваться в пространстве по однократной инструкции; и, что ещё важнее, эмоциональное состояние ее позволяет ей «взять себя в руки» и не впадая в панику сориентироваться на местности. То есть, кое-что существенное уже известно.

Она осмотрелась, медленно шагая от двери до кушетки. Она видела широкие кирпичные стены без отделки, деревянные полы , белые ровно отштукатуренные потолки. Три разных источника освещения: потолочная люстра, торшер у кушетки и настольная лампа. Свет от них был небрежный, непослушный, но, очевидно, продуманный. Как прическа на кудрявые волосы.

Она спросила куда ей сесть. Я указал на кушетку. Сесть или лечь? Располагайтесь так, как вам будет удобно. Она села. С полминуты она поправляла волосы, складывала под собой длинную юбку и пристраивала сумку: она пыталась собраться в кучу.

Я слушаю вас, – и я мягко улыбнулся. Улыбка должна была быть ненавязчивой, доброй, располагающей и не выглядеть как издевка, в случае, если история окажется трагичной.

Она рассказала мне своим мягким голосом о том, как умирал ее отец. Как два года назад она билась, в надежде спасти его или как-то облегчить его мучения. Он умер от рака горла в возрасте шестидесяти лет. Муж, бывший с ней последние семь лет, недавно ушёл. Причину настоящего поступка она не смогла назвать, отмахиваясь и сдерживая слезы. Ей, может и хотелось поделиться этим, но ещё не время.

Я объяснил ей заранее, что здесь, в этом кабинете (чудесно оформленом, кстати сказать; ей я этого не отметил) можно и нужно говорить обо всем. Что здесь нет тем ни запретных, ни лишних. Что все, что ей пришло бы в голову – нуждается в освещении и озвучивании.

Она кивнула, соглашаясь, вероятно, автоматически. Спросила, смогу ли я ей помочь. Я ответил, что это зависит в том числе от неё. Зависит от того, насколько она будет усердно трудится для помощи самой себе. Здесь она не стала кивать.

Время вышло, – я констатировал то, о чем предупредил заранее: мы работаем пятьдесят минут.

Хорошо.

Она снова собрала себя в кучу, поправив волосы, проверив глаза и лицо в карманном зеркальце, поправив юбку и майку. После этого, она вытащила кошелёк, отсчитала нужную сумму, встала и бросила деньги на кушетку.

Извините, – сказала она, – хотела просто положить.

Все в порядке, – улыбнулся я.

Вообще, моя жена говорит, что в моей работе, главное уметь улыбаться. Улыбка должна быть «правильной»: без издевки, без насмешки, без клоунской готовности к веселью. Правильной. Говорит, что у меня хорошо получается: добрая и спокойная улыбка.