Чтение онлайн

В ответ на мое послание мистер Скрайб явился собственной персоной.

Мы провели новое обследование, на сей раз углубившись преимущественно в финансовую сторону дела.

— Я готов сделать это за пятьсот долларов, — заключил мистер Скрайб под конец, снова берясь за шляпу.

— Прекрасно, мистер Скрайб, я непременно поразмыслю над вашим предложением, — отвечал я, как и прежде, с поклоном, выпроваживая его за дверь.

Он снова удалился восвояси, на этот раз явно раздосадованный столь же неожиданным для него, как и в первый раз, исходом деловых переговоров, а из уст жены с дочерьми снова исторглись известные уже восклицания.

А все дело сводилось к тому, что, невзирая на все благоразумные решения, в последний момент расстаться с моим камином я оказывался не в силах.

— Итак, Олоферн [37] возьмет верх, а если чье-то сердце и будет разбито, то это, право, не заслуживает никакого внимания, — обронила моя супруга наутро во время завтрака тоном укоризненного нравоучения, сносить который куда тяжелее, чем отражать самые яростные атаки. Олоферн — ее излюбленное прозвище всякого свирепого домашнего деспота. Стоит только иным из наиболее смелых ее новшеств, которые приходятся мне особенно не по нутру, встретить, как в данном случае, хотя бы малое, но более или менее упорное противодействие, как меня непременно окрестят Олоферном, а вечерком, при первой же возможности (ставлю десять против одного, что так оно и случится), будет зачитана вслух, со сдержанными, но достаточно выразительными интонациями, заметка из первой же подвернувшейся под руку газеты о том, как какой-нибудь поденщик, домашний тиран, многие годы терзавший семью, словно Калигула [38] Рим, кончает тем, что обрушивает на голову многострадальной супруги сорванную с петель чердачную дверь, затем выбрасывает невинных младенцев по одному из окна и, оборотившись с самоубийственными намерениями к обшарпанной стене с красующимися на ней счетами от булочника и мясника, недолго думая, сводит свои собственные счеты с жизнью.

Тем не менее, к вящему моему удивлению, целую неделю не слышно было ни единого упрека. Моей супругой, казалось, овладело нерушимое спокойствие, однако под ним, как под морской гладью во время штиля, могли таиться бог его знает какие зловещие штормовые предвестия. Она частенько отлучалась из дома в направлении, каковое само по себе невольно наводило на определенные подозрения: там возвышалось грифонообразное деревянное сооружение, именовавшееся Нью-Петра и украшенное лепниной по всем правилам орнаментального искусства; на крыше его вздымались четыре дымовые трубы в виде драконов, извергающих из ноздрей пламя; так по-современному элегантно выглядела резиденция мистера Скрайба, который воздвиг это здание с целью монументальной рекламы, свидетельствующей не столько об его архитектурном вкусе, сколько об основательности его профессиональных навыков.

И вот как-то утром, когда я курил свою трубку, в дверь постучали — и жена, с необычайно кротким для нее видом, подала мне письмо. Поскольку переписки я ни с кем не веду и отвечать на письма мне решительно некому, разве что царю Соломону, чьи чувства, по крайней мере, вполне отвечают моим, [39] я был по-настоящему изумлен, и изумление мое только возросло по прочтении следующего:

Отложив это послание в сторону, я задумался вовсе не об упомянутой в первых строках мнимой таинственности, которую якобы напустил на себя мастер-каменщик в продолжение своей последней инспекции (ровным счетом ничего особенного в его поведении я не заметил), — нет, мне тотчас же пришел на память мой покойный родич, капитан Джулиан Святт, долгое время плававший на собственном торговом судне в Индию: лет тридцать тому назад он, в зрелом девяностолетнем возрасте, скончался одиноким холостяком как раз в этом самом доме, выстроенном им самим. Ходили слухи, что он удалился на покой в наши края, сколотив себе изрядное состояние. Однако, ко всеобщему удивлению, затратив немало средств на возведение дома, он избрал мирный, замкнутый и весьма экономный образ жизни — на благо наследникам, как решили соседи; но по вскрытии завещания обнаружилось, что вся собственность его состояла из самого дома и прилегающего к нему земельного участка, примерно десять тысяч долларов капитала содержалось в акциях; выяснилось к тому же, что земля была заложена под проценты, — и в конце концов дом пришлось продать. Досужие разговоры мало-помалу прекратились, и могила старого капитана мирно поросла травой; там он вкушает дремоту и по сей день столь же уединенно и бестревожно, как если бы над ним, вместо волн зеленой травы, катились валы Индийского океана. Мне припомнились слышанные давным-давно из уст окрестных жителей произносившиеся ими шепотом диковинные разгадки той тайны, которая окружала завещание капитана и его самого: дело тут касалось не только его кошелька, но и его совести. Впрочем, любые суждения людей, способных распространять слух, будто капитан Джулиан Святт некогда промышлял разбоем у берегов острова Борнео, явно не заслуживали доверия. Просто поразительно, какими нелепейшими толками обрастает вдруг, словно лесной пень поганками, всяким эксцентричный чужак, если он, поселившись вне города, тихонько сидит у себя в углу. В глазах некоторых именно смиренная безобидность и есть худшее оскорбление. Впрочем, пренебрегать всеми этими слухами (в особенности насчет спрятанного сокровища) меня побуждало главным образом то обстоятельство, что новый владелец (тот самый, что спилил крышу и укоротил дымоход), в чьи руки перешла усадьба после смерти моего родственника, по свойствам своего характера, будь для этих слухов хоть малейшие основания, поспешно бросился бы удостоверять их истинность и давно уже сокрушил бы стены, дабы тщательно обследовать развалины дома.

Тем не менее записка мистера Скрайба, столь причудливым образом воскресившая память о моем предке, оказалась весьма созвучной всему, что было с покойным связано загадочного или по крайней мере не нашедшего убедительного объяснения; смутно блистающие золотые слитки перемешались у меня в воображении со смутно белеющими черепами. Однако по трезвом размышлении все химеры рассеялись без следа — и, безмятежно улыбаясь, я повернулся к жене, которая тем временем сидела поодаль: по всему было видно, что ей явно не терпелось узнать, кому это взбрело в голову вступить со мной в корреспонденцию.

— Послушай, старик, — не выдержала она, — от кого это письмо и что в нем такое?

— Читай, жена, — отвечал я, протягивая ей бумагу.

Она пробежала лист глазами — и, боже, что за взрыв за этим последовал! Не берусь описать ее эмоции и повторить все восклицания. Достаточно сказать, что дочери незамедлительно были призваны разделить ее волнение. Хотя ничего похожего на откровение мистера Скрайба раньше им и во сне не могло привидеться, но тут с первого же слова интуиция якобы побудила их тотчас же уверовать в чрезвычайное правдоподобие высказанной им догадки. В подтверждение ее обе сослались сначала на моего кровного предка, а затем и на мой камин: первый-де обладал великой тайной, а второй обладает не уступающими ей по величине габаритами, и вот эти-то неопровержимые факты нельзя, мол, истолковать иначе, как только признав существование тайника.

Тем временем я размышлял про себя: неужто не ясно, что моя доверчивость в данном случае самым выгодным образом содействует определенному замыслу со стороны противника? Но как добраться до тайника или же убедиться в наличии такового, не причинив камину серьезного ущерба, и спасти его тем самым от неминуемой гибели? Желание супруги избавиться от камина совсем не требовало особой проницательности — его можно было прочитать у нее на лице; не менее очевидным казалось и то, что мистер Скрайб, несмотря на напускное безразличие, отнюдь не возражал против того, чтобы в случае совершения намеченной операции положить себе в карман пятьсот долларов. Пока что я воздерживался утверждать, будто моя супруга вступила в сговор с мистером Скрайбом, проведя с ним ряд тайных совещаний. Однако стоило только принять во внимание ее застарелую вражду с камином и то упорство, с каким она порывается — не мытьем, так катаньем — добиться в конце концов своего, как стало совершенно ясно, что никаким предпринятым ею шагам удивляться не следует.

Итак, в одном решении я укрепился неколебимо: ни я, ни мой камин не уступим ни пяди.

Тщетными были все протесты. Наутро я вышел за ворота, где давненько уже приметил похожего на дьявола старого гусака, который за свое неудержимое влечение к свершению доблестных подвигов за пределами ограды был удостоен хозяином почетного знака отличия в виде внушительных размеров четырехзубого деревянного ошейника — ордена Гарроты. [41] Этого гусака я загнал в угол, нашел и выдернул из него самое что ни на есть жесткое перо, вернулся с ним домой — и, остро очинив кончик, начертал нижеследующее жесткое послание:

Разумеется, за это послание нам пришлось поплатиться довольно сурово. Убедившись наконец, что письмо мистера Скрайба ни на йоту не поколебало моего решения, жена вознамерилась пронять меня иным способом: среди прочего упомянув, как бы невзначай, о том, что, насколько ей помнится, существует законодательный статус, согласно которому наличие тайников в частных домах подпадает под ту же статью уложения о наказаниях, что и незаконное хранение пороха. Однако и этот выпад не возымел ни малейшего действия.

Прошло еще несколько дней — и супруга моя переменила тактику.

Близилась полночь, и все в доме спали, кроме нас двоих. Мы же сидели друг против друга по обеим сторонам камина: жена, со спицами в руках, усердно вязала чулок; я, с трубкой во рту, праздно следил за извивающимися в воздухе струями табачного дыма.

Приближались первые осенние холода. Огонь в очаге никак не мог разгореться. Тяга была плохой из-за сгустившейся влажности; дрова, по недосмотру, оказались совсем сырые.