Чтение онлайн

Передо мной стоял древний, как библейский пророк, радиоприемник «Урал». Ламповый. С посеревшей сеткой динамика. С красной стрелочкой, бегающей по шкале с названиями городов в такт вращению ребристой ручки.

«Хариан». «Крентана». «Скейван». И еще — много других названий на шкале. Названий, которым я не мог найти аналогии ни в одной географии — ни в политической, ни в экономической. НИ В КА-КОЙ.

Я покрутил ручку. С еле слышным гудением стрелочка пробежала шкалу, уперлась в край. Я ткнул кнопку «СЕТЬ» — упруго щелкнуло, шкала озарилась тускло-желтым светом. Я нажал «ВКЛ.» — из невидимого, но мощного динамика понеслись шумы, от которых мне всегда вспоминались стивенкинговские лангольеры.

Осторожно, словно ручка успела раскалиться, я повел стрелочку по шкале с непонятными названиями, которых — я мог поклясться! — не имелось ни на одной карте Земли.

Хариан передавал музыку. Настолько обычную, что я изумился до предела — знакомый шум, как говорится, «заводной», за которым почти не слышно было слов. Впрочем, это расстраивало — писклявенький девичий голосишко что-то вопил о том, что ей плевать, что он ушел, потому что таких на ее жизненном пути было, есть и будет… ну и т. д. Для меня слушающие такие песни стояли по уровню развития повыше моллюска рапана, но пониже хорошей лошади… однако, как я уже сказал, музыка и слова были настолько обычными, что я решил — принимаю «Русское радио» или еще какую-то знакомую станцию.

Я повернул рукоятку. Город (или что?) Наарт передавал проповедь. Тоже самую обычную, я даже вслушиваться не стал, потому что слышал эти слова и по телевизору, и по радио, и вживую — красивый голос, убедительный и мягко-напористый, проникающий аж в подсознание…

С досады (а что я, собственно, ожидал услышать-то?!), я проскочил несколько пунктов — и вдруг краем уха уловил чужой язык. Я вернул стрелочку, пошарил в эфире…

— …Вейтан вейх гартс. Аль навис. Хайусен? Хайусен? — спрашивал металлический голос. — Родйан, свара, свара… Вейтан руст. Хайусен! — в голосе отчетливо прозвучало раздражение.

Голос еще что-то повторял — то монотонно, то со все большим раздражением… Язык был совершенно незнакомым. Или нет… Я знал английский и французский достаточно хорошо, чтобы понимать разговорную речь. В языке, звучащем в эфире, было что-то общее с ними обоими и, как ни странно, — с русским. Что-то неуловимое, неясное, но — общее.

Долго, как завороженный, я стоял перед приемником и слушал чужую речь. Потом снова повернул ручку, провел до конца шкалы, нигде не задерживаясь. В приемнике скреблись обрывки передач — хотели вылезти, сердились, что их не выпускают. Я не вслушивался. Меня заинтересовал переключатель волн.

Тут не было обычных УКВ, ДВ, СВ и прочих. Приемник стоял на обозначении «верхняя волна» — так и было написано под кнопкой, нажатой, наверное, еще дедом. Но была еще одна — с надписью «дно». Так и было написано — дно. Помедлив, я нажал эту кнопку.

Эфир почти полностью молчал. Не было даже шумов, только по временам за секунду, не больше, проскакивали какие-то разряды. Уже у самого конца шкалы я наткнулся на связную речь — и вздрогнул, так неожиданно и громко она звучала.

Молодой голос по-русски, как и почти все предыдущие на верхних волнах, устало говорил, обращаясь к какому-то собеседнику:

— …Лучший выход. Они настолько сильнее нас, что позволяют себе глупость нас не замечать. Мы же себе такой роскоши, как глупость, позволить не можем.

— Я вас выслушал, — ответил ему густой, булькающий бас. — Жила?

— Я не буду здесь говорить, — раздался третий голос. — Хватит с меня и того, что…

Волна вдруг стремительно куда-то поплыла, я зашарил в эфире — и потерял ее совсем. С досады я хватил кулаком по приемнику, почти отпрыгнул от шкафа и, подойдя к окну, распахнул его.

Летняя ночь была теплой и звездной, как небо в планетарии. Глядя туда, вверх, я неожиданно вспомнил, как отличить звезду от планеты: мерцает — значит, звезда, горит ровно — планета… Кто же мне это говорил?

Через плечо я посмотрел на приемник, чья шкала по-прежнему горела ровным, мутноватым светом. Оставив окно открытым, я вернулся к столу, снова листнул блокнот. Наткнулся на слова, где дед говорил о своей жене — о моей бабушке.

«Последними ее словами были: „Это ты виноват!" Я много думал над этим. Это — правда. Я испортил ей жизнь. Всю жизнь она любила меня и ждала меня, а я таскал ее за собой по гарнизонам, я заставлял ее месяцами ждать писем или звонков в нечеловеческом напряжении. Сын наш родился поздно, и это мое упрямство поставило между им и мною стену, от которой больше всего страдала она. Но… если бы она могла увидеть… Даже ради любви к ней я не мог отказаться от участия в этом. Тот, кто не борется со злом, становится крестным отцом зла, потому что дает ему второе рождение».

Я отбросил блокнот. Ответ насчет природы дедовых странностей лежал на поверхности. Хороший, все объясняющий ответ.

Года три назад я бы принял его с восторженным повизгиваньем. Я тогда обожал читать Крапивина, хотя отец что-то и хмыкал насчет «вечно молодого интеллигентика». Потом Крапивин меня достал — бесконечным повторением сюжетов, эпитетов и портретов героев. Книжки его до сих пор стоят у меня на полках… но речь не об этом. Вот ТОГДА я бы радостно уцепился за версию, что мой дед умел связываться с параллельными пространствами. Или с иными планетами.

НО ВЕДЬ ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!!!

Или… может?..

В доме было полно народу. Все ходили, что-то таскали, перекликались, а я как дурак лежал в своей спальне под простыней и понимал, что совершенно неуместен в этом доме. Двое бородатых мужиков — в точности с фотографий в дедовом кабинете! — сняв со стола компьютер, принялись устанавливать на его место полевую рацию. Задребезжал вызов…

Я проснулся в полусвесившемся с кровати состоянии — головой почти на ковре. Она (голова) дико болела. Во рту стоял омерзительный вкус позднего пробуждения, и мне понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, где я нахожусь и что звонок надрывается не у меня в голове, а в телефоне, стоявшем на шкафу.

Я упал с кровати окончательно. Потряхивая головой и издавая противоестественные звуки, которые должны были обозначать, как мне плохо, я с трудом принял вертикальное положение (голова закружилась, я вцепился в шкаф, как в спасательный круг) и снял трубку:

— Да?

— Олег, ты? — голос отца.

— Я, а что случилось?! — почему-то забеспокоился я.

— Да ничего, — спокойно ответил отец, — просто звоню узнать, как ты там. Вадим с тобой?

— Да, — неизвестно зачем соврал я.

— Поздно легли?

— Вроде того… — Я покосился на часы. Ужас!!! Первый час!!! Правда, я лег в седьмом часу утра… — Так чего звонишь-то?

— Ничего, — повторил отец. — Все в порядке?

— В полном, — подтвердил я. Если бы еще голова так не болела…

— Ну ладно, не скучай. Завтра утром приедем, — информировал он меня и отключился.

…После холодного душа голова прошла, и я, стоя на пороге ванной и ожесточенно вытираясь полотенцем, вдруг понял, что хочу есть. Очень хочу, что не удивительно — вчера-то я весь день проголодал!