Я - истребитель. Я — истребляю
Шрифт:
Подхватив гитару, поморщившись от боли в плече, и накинув ремень, поработал снятой с повязки рукой.
… Их восемь, нас двое — расклад перед боем Не наш, но мы будем играть. Степа, держись, нам не светит с тобою, Но козыри надо равнять. Я этот небесный квадрат не покину Мне цифры сейчас не важны, Сегодня мой друг защищает мне спину, А значит, и шансы равны. Мне в хвост вышел «мессер», но вот задымил он, Надсадно завыли винты, Им даже не надо крестов на могилу, Сойдут и на крыльях кресты. «Я первый, я первый, они под тобою», Я вышел им наперерез, «Сбей пламя, уйди в облака, я прикрою», В бою не бывает чудес. Степан, ты горишь, уповай, человече, Теперь на надежность строп. Нет, поздно, и мне вышел «мессер» навстречу, Прощай, я приму его в лоб. Я знаю, другие сведут с ними счеты, Но по облакам скользя, Влетят наши души, как два самолета, Ведь им друг без друга нельзя… …Мы крылья и стрелы попросим у Бога, Ведь нужен им ангел-ас, А если у них истребителей много, Пусть пишут в хранители нас. Хранить — это дело почетное тоже, Удачу нести на крыле. Таким, как при жизни мы были со Степой, И в воздухе и на земле. Таким, как при жизни мы были со Степой, И в воздухе и на земле. (В. Высоцкий).Прижав пальцами, струны я пытался унять сильно бьющееся сердце. В эту песню я вложил душу что уж говорить.
— Как вы слышали, окончание было другим, но и пришла она мне не в спокойной обстановке. Менять ее я не стал. Несмотря на итог боя, задание было выполнено, причем непросто выполнено, но даже перевыполнено. Мы воспользовались этим налетом чтобы вызвать неразбериху в войсках противника и нанесли мощные бомбово-штурмовые удары по крупному узлу железнодорожной станции и аэродрому. Потери немцев сейчас подсчитываются. Многие бойцы и командиры спрашивали, не верующий ли я? Скажу честно: нет. Я атеист в полном его понимании. Религия, возведенная на убийствах и казнях для меня неприемлема. Это я о Владимире Святославиче, о том который Красное-Солнышко. Но людям это нужно, так что пусть будет.
Знаете, когда нам встретились разведчики, я уже думал что все, так и не выберусь из этих гор, однако парни молодцы, чуть не за шкирку вытащили нас. Причем самая большая проблема оказался я. Так что разведчики фактически несли меня на руках, у меня оказались слишком серьезные травмы и ранения для похода по горам. Я вообще им удивляюсь, безбашенные парни, все-то у них ловко получалось. Именно им я хочу посветить свою следующую песню. Она тоже про разведчиков, то только не армейская, а батальонная, на данные момент ничего я просто не успел написать.
Парни, это для вас:
…А на войне как на войне А нам труднее там вдвойне. Когда взойдёт над сопками рассвет, Мы не прощаемся ни с кем, Чужие слезы нам зачем? Уходим в ночь, уходим в дождь, уходим в снег. Мы не прощаемся ни с кем, Чужие слезы нам зачем? Уходим в ночь, уходим в дождь, уходим в снег. Батальонная разведка Мы без дел скучаем редко, Что ни день, то снова поиск, снова бой. Ты, сестричка в медсанбате, Не тревожься, Бога ради, Мы до свадьбы доживём ещё с тобой! Ты, сестричка в медсанбате, Не тревожься, Бога ради, Мы до свадьбы доживём ещё с тобой! А если так случится вдруг Тебя навек покинет друг, Не осуждай его, война тому виной. Тебе наш ротный старшина Отдаст медали, ордена, В разведке заработанные мной. Тебе наш ротный старшина Отдаст медали, ордена, В разведке заработанные мной. Батальонная разведка Мы без дел скучаем редко, Что ни день, то снова поиск, снова бой. Ты, сестричка в медсанбате, Не тревожься, Бога ради, Мы до свадьбы доживём ещё с тобой! Ты, сестричка в медсанбате, Не тревожься, Бога ради, Мы до свадьбы доживём ещё с тобой! Когда закончится война, Мы все наденем ордена, Гурьбой усядемся за дружеским столом. И вспомним тех, кто не дожил, Кто не допел, не долюбил, И чашу полную товарищам нальём. И вспомним тех, кто не дожил, Кто не допел, не долюбил, И чашу полную товарищам нальём… …Мы до свадьбы доживём ещё с тобой. Ба-ата-альон-ная разведка Мы без дел скучаем редко, Что ни день, то снова поиск, снова бой. Ты, сестричка в медсанбате, Не тревожься, Бога ради, Мы до свадьбы доживём ещё с тобой! Ты, сестричка в медсанбате, Не тревожься, Бога ради, Мы до свадьбы доживём ещё с тобой. (Морозов И.)Песня была удивительно длинной, но я спел ее полностью. Что уж говорить она была одной из моих любимых, которую я знал назубок, даже те ее варианты, что были переделаны, но сейчас исполнил в авторском тексте.
Поморщившись, потер плечо, оно доставляло мне все больше и больше проблем. Двигалось так же, но болеть стало сильнее.
— На чем я закончил? А, как решил поговорить с пленным летчиком. И первый вопрос был таков. Почему они убивают женщин и детей. Мне часто приходилось это видеть, и я не раз поражался бесчеловечной жестокости немецких летчиков буквально уничтожавших с воздуха колонны беженцев и санитарные поезда. И знаете, что он мне ответил?..
— Да где? — ворох листов рассыпался по полу. Упав на колени комиссар Мерецков стал шустро ворошить их ища нужный.
— Точно тут был? — пыхтел рядом главный редактор, бегло изучая каждый листок, но пока им не попадался нужный.
— Да был. Тут все не то. Это бухгалтерия, а нужны были приказы, а в них конверта не было. Может я его в сейф убрал? — остановившись, задумался комиссар.
Бормочущее на средней громкости радиорепродуктор на стене, выдал новый перл Суворова.
— Твари! — отвлекшись от поисков высказался редактор прислушавшись к глухому голосу летчика который довольно подробно рассказывал про какой-то план «Ост».
— Угу. Запись идет? — забеспокоился Мерецков, копаясь в сейфе.
— Конечно, был же приказ.
— Хорошо. Есть! Вот он, — замахал комиссар конвертом, в котором обычно перевозили приказы.
Редактор Симанович с облегчением вздохнул. Теперь им есть чем прикрыться от проверок из политуправления штаба фронта. Слишком уж за гранью шел эфир.
— Не знаю, кто его прислал, но человек, пославший этот приказ не мешать, товарищу Суворову, умен, причем очень, — задумчивым голосом пробормотал редактор, не отвлекаясь от прослушивания.
— Умный — это да… Тут личная подпись наркома товарища Берии, — ответил комиссар, от чего Симанович от неожиданности закашлялся.
Похлопав его по спине, Мерецков кивнул на репродуктор:
— Сейчас звонки начнутся, переводи все на меня, а пока иди в комнату записи контролируй там все. Я сейчас бойца пришлю, пусть охраняет. Это же такая бомба.
— Так не мы одни пишем…
Штаб 11-й армии.
— Чушь какая-то. «Ост», недочеловеки… — говорил командующий 3-й Королевской Румынской армии генерал-лейтенант Пётр Думитреску. Морщась, он слушал перевод немецкого офицера, стоявшего у большого радио разукрашенного вырезанными барельефами с Африканской охотой.
— Обычная пропаганда, — нервно вытирая платком блестящую лысину ответил генерал Ганс фон Зальмут.
— А вы что скажите герр командующий? — поинтересовался Думитреску.
Все время передачи Манштейн крутил в руках резную трость, которую подарили ему латышские патриоты еще в сорок первом году, задумчиво рассматривая пол.
— Очень интересный юноша. Так хотелось поговорить с ним. Жаль, что это не удалось, — задумчиво ответил генерал.
— Но что вы думаете о его словах? Это правда? То, что все это придумал Фюрер? — не унимался румынский генерал.
— Фюрер у нас непогрешим… — с едва заметной усмешкой ответил фон Манштейн, — однако мы собрались тут не для того чтобы обсуждать подобные глупости. Вернемся к плану штурма высоты двести одиннадцать-ноль восемь. Нужно продвинуть линию фронта на пятнадцать километров вперед, тогда у нас появится возможность для удара вдоль шоссе.
Генерал Думитреску озадаченно посмотрел на него, и задумался. Манштейн не ответил на вопрос. Неужели все что сказал этот Суворов правда? Генерал припомнил, что о чем-то подобном в изрядном подпитии говорил один из эсэсэвцев прикрепленный к их армии. Арийцы высшая раса?!..
— … вот такие мы… по словам немцев неполноценные. Знаете что самое забавное? По словам этого Ганса, сотрудники отвечавшие за чистоту расы были изрядно шокированы когда появились на нашей территории. Оказалось, по всем параметрам истинных арийцев среди советского населения на порядок больше чем в Германии.