Я люблю, и мне некогда! Истории из семейного архива
Шрифт:
В шесть лет Юра начал ходить в библиотеку, где был самым младшим читателем: свободно читать он стал в пять лет.
Однажды Юра раздал приятелям во дворе нумизматическую коллекцию, которую Ася собирала несколько лет. Вернуть удалось не все, но ругать его Ася не могла ни тогда, ни всю последующую жизнь.
Летом 1939 года, за три месяца до того, как Юре исполнилось семь лет, отец повел его записываться в школу, расположенную недалеко от дома. Принимали только с восьми лет, но Юра произвел впечатление. В кабинете директора на стенах висели портреты членов Политбюро. Директор попросил назвать фамилии кого-нибудь из них – Юра назвал их всех, да еще с именами-отчествами. На столе директора лежала “Правда”, и Юра бегло начал читать ее передовицу. Сказал, что считает до пятнадцати. В школу его приняли, но он был на год-два моложе одноклассников.
Володя по-прежнему жил в Севастополе, а Юра летом бывал с родителями в Подмосковье, на снятых дачах. Он хорошо помнит, как однажды на лесной прогулке наткнулся на пчелиный рой и был зверски искусан. Ася вся, как и Юра, в слезах, обсыпала его землей, пытаясь как-то смягчить боль. Все обошлось.
В 1939 году Ася с красным дипломом закончила исторический факультет педагогического института. Несмотря на исключение из партии, институтское начальство относилось к ней с симпатией, и в том же году она пошла работать учителем истории в среднюю школу.
Миша также с отличием закончил в 1940 году физмат. Там он был одним из лучших, и его рекомендовали в аспирантуру, но материальное положение семьи заставило его отказаться от этого предложения. Он тоже пошел в школу – преподавать физику.
В 1939 году переехавшая к тому времени в Москву Адочка познакомилась с Женей Ереминым. Он был на восемь лет старше ее. В эти годы он преподавал в Московском институте химического машиностроения, имел уже степень кандидата химических наук и звание доцента. Становился заметным ученым-химиком.
В 1940 году они поженились, а 14 марта 1941 года родилась всеми очень любимая Иринка – наша сестренка.
В начале 1941 года отец повез Володю (его то забирали в Москву, то отправляли обратно к деду и бабке в Крым) в студию звукозаписи на улице Горького (теперь Тверская), напротив Театра имени Ермоловой. Там была записана сохранившаяся пластинка, на которой он исполнил такой куплет, принесенный из детского сада:
Мы лошадок накормили, Их почистили, помыли. Едут, едут молодцы, Красной Армии бойцы.Там же есть и такой диалог:
– Кого ты больше всех любишь?
– Ворошилова.
– А еще кого?
– Маму и папу.
В мае 1941 года произошло важное для Миши событие: он вступил в партию. Для него всегда было важно, что в 1941 году он уже был коммунистом. В рекомендации, которую отец получил от своего сокурсника Шишкова, написано:
…последнее время работал секретарем комсомольской организации физико-математического факультета. Все поручения, которые ему давались, он выполнял хорошо и весьма деловито. Политически грамотен и имеет хорошие организаторские навыки в работе.
В конце апреля второклассника Юру (опять раньше всех) приняли в пионеры в недавно построенном кинотеатре “Родина” в Сталинском районе Москвы. На лето его отправили в пионерский лагерь крупного авиамоторного завода. Этот завод шефствовал над школой, где Миша преподавал физику.
Двадцать первого июня вечером Миша поездом “Москва – Севастополь” с Курского вокзала поехал в Крым к Володе и своим родителям. А через несколько часов после отхода поезда Севастополь бомбили – началась война.
Поезда 1941 года
Выступление Молотова Миша услышал на вокзале в Харькове. Вечером он передает письмо в Севастополь с проводниками скорого поезда, который должен прийти раньше:
Я вчера вечером выехал к вам из Москвы поездом № 9 (Адочку не взял). В пути узнал о последних событиях. Пишу это письмо на тот случай, если меня не пропустят в Севастополь (пропуск у меня, конечно, есть). Я постараюсь все же приехать, но если не удастся, то установите со мной связь – я буду ждать ваших известий на симферопольском почтамте до востребования или у проводников первых 2-х вагонов (за паровозом), проходящих из Севастополя в Симферополь.
Если проводнички нашего вагона будут в Севастополе, они обещают взять оттуда Володю. В Севастополь они приедут завтра, 23/vi, утром в вагоне № 8: Бокарева Пелагея Ивановна и Голубева. Оттуда они, по предположению (если не будет изменений), выедут завтра же (23-го) поездом № 10 (в 5 ч. веч.), по-видимому, во втором вагоне. Сделайте все, что найдете нужным. Если можно – хотелось бы видеть вас. Пришлите телеграфом адрес каких-нибудь симферопольских знакомых. Вообще надо с кем-либо из проводников (если этих не увидите) договориться о вывозе Володика (я уже московский адрес Бокаревой сообщил Ласте), Ася в Москве. Я ей о своих планах протелеграфировал. Тарасик, Адочка, все – здоровы. Будьте осторожны и не волнуйтесь больше, чем полагается в таких случаях.
Завтрашний день я буду встречать приходящие из Севастополя поезда. У меня с собой некоторые продукты. Крепко вас всех целую.
Другое письмо он так же, с проводниками, передает в Москву:
Ласочка! Подъезжаем к Лозовой. Вероятно, в Севастополь гражданских пассажиров не пустят. Мне проводники обещают взять Володика с собой, а я его возьму в Симферополе или Джанкое. Думаю, что пробиться в Севастополь мне самому не удастся. Мама очень энергична в трудные моменты, и я уверен, что они там, быть может, уже отправили его с кем-нибудь из отъезжающих.
Во всяком случае, часть гражданского населения оттуда, несомненно, выедет и с кем-нибудь Володика пристроят. После того как я узнаю, что Володик выехал оттуда, и я буду поворачивать на Москву. Правда, это может немного затянуться в связи с большим отъездом курортников и т. д.
Телеграфная частная связь отменена (вероятно, и телефонная), поэтому не тревожься, если будешь сидеть без известий (письма ведь долго идут). Юрчика, конечно, из лагеря не забирай (там ему наиболее покойно будет). Если хочешь передать ему что-либо, свяжись с Анной Матвеевной Кутовой (завуч начальной школы – Е1-74-22). Поселись на эти дни с Адочкой (я буду связь держать с ее адресом).
Названивай и Тарасу. Будь молодцом и не сомневайся, что я все сделаю наилучшим образом и скоро будем вместе.
Реализуй побольше книг и некоторую другую мелочишку.
Следующее письмо – меньше чем через сутки:
Дорогая Ласочка!
Я уже несколько часов в Севастополе (приехал в 9 ч. утра). Сегодня в 5 ч. 30 м. вечера отправляем с проводниками Володика. Мне сегодня выехать не удалось, так как в моем распоряжении было мало времени для доставания билета. Выеду возможно скорее.
Здесь полный порядок и полная готовность отразить и образумить врагов. Очень приятно сознавать это. Около нашего дома есть хорошее убежище – вчера все наши (и Володик) провели там всю ночь, сегодня тоже туда отправимся. Настроение у всех нас очень бодрое и хорошее.
Я бы советовал устроиться пока всем вместе в Балашихе у Адочки – и для нервов покойнее, и вообще удобнее.
Юрчика ни в коем случае не бери из лагеря – там самое лучшее место для него сейчас. Непременно дайте Тарасу 200–300 рублей (реализуй книги и еще, что найдешь нужным) с собой (если его сейчас возьмут).
За нас абсолютно не тревожьтесь – на расстоянии все кажется страшнее.
Ну, Ласинька, дорогая, непременно займись своими делами (здоровье твое чтобы было в порядке) – от этого ведь очень многое зависит. Поблагодари как следует проводничек и сделай им хороший подарок.
Крепко, крепко целую.
Записка брату, который к этому времени перевелся из Казани в Московский энергетический институт, Аде и ее мужу Жене Еремину:
Дорогой Тарасик!
Жму тебе крепко руку и крепко по-братски целую. Думаю, свидимся все же. Возьми деньжат – купи что надо.
За всех нас не тревожься.
Еще раз целую тебя.
Адочка! Женя!
Некогда писать. Будь разумницей, Адочка. Не тревожься. Целую!
Двадцать четвертого июня телеграмма Асе:
В своих воспоминаниях 70-х годов Володя пишет:
Поездка и все, что с ней связано, – это первое, самое первое и никем не привнесенное воспоминание.
Вагон купейный. Мое место – среди узлов багажной полки – той, что над коридором. В купе той поры боковые части, находящиеся в ногах, так сказать, “жилых” полок, были закрыты, а открытой оставалась только центральная часть – над дверью.
В руке шоколад, страшно хочу в туалет, но не слезаю. Боюсь всего и всех. Боюсь, наверное, того, что никому нет до меня дела! Нет, одному есть! Это мальчишка, немного старше меня. Он меня дразнит, пугает, какой-то тряпкой бьет. Отбирает шоколадку, а может, я ему отдаю, желая задобрить. Результат прежний – очень хочу писать. В дальнем углу на полке я все-таки пописал в какой-то бумажный пакет или бумагу. Страх. Помню этот миг всю жизнь.
Затем помню вечер. Только что попало моему мучителю – он заехал тряпкой своей матери по лицу. Его несколько раз крепко отшлепали, а мне еще страшней… и я за него заступаюсь: “Ничего, мне не больно”. Что-то повлияло, а может, и все вместе. Уснул. А ночью грохот и огонь за окном. Меня вытащили из вагона. Что это – я не знаю. Но мне очень страшно! Потом меня и пацана этого снова запихивают на полку. Спим вместе. Мне спокойнее, я ничего не боюсь! А утром, добрым утром, без ночного страха, я вдруг обнаруживаю, что не могу ничего сказать. Потом опять целый день на полке, но кто-то нас снимает и отводит в туалет. Кто-то (кажется, проводница, так как женщина эта явно не из нашего купе и, по-моему, в форме) приносит мне поесть. Кажется (вообще-то я уверен), была и вторая такая ночь или день. Опять едем. Город. Утро или день, пустой вагон – все ушли, и вдруг в окно (очень хорошо помню, что в верхнюю, открытую узкую часть) вижу маму. А она меня вытаскивает прямо в эту щель.