Чтение онлайн

На часах половина третьего. Рулю к своему еще необжитому, выбеленному изнутри коттеджу, который смотрит окнами в поле с торчащей стерней. Выгружаю новехонькое добро. К половине пятого я успеваю все разложить по местам, поставить цветы в вазу, передвинуть мебель; дрожа от возбуждения и холода, полюбоваться на свое только что созданное гнездышко, составить еще один список, чего надо купить и сделать (настольные лампы, покрывала, бланк для смены почтового адреса, электрический обогреватель, заказать уголь), и к началу шестого я уже дома. Стоя во дворе, пишу эсэмэску Альпину. Сегодня его жена подала на развод. Он, конечно, в растрепанных чувствах.

Новый базовый лагерь развернут.

Дорогая, ты гений!

Ура!

Хх [27]

Ххх

Хххх

И так далее. Однако былая воздушная радость от общения с Альпином куда-то подевалась. Интересно, у него тоже нервы на пределе? Раньше-то как было – вспомню о нем, и голова кругом. А теперь? Ни фига. Будем надеяться, увижу его и все вернется само собой. Один настоящий поцелуй – и дело в шляпе. План у нас такой: он поживет у меня, пока не подберет себе подходящее местечко, квартиру, куда могли бы приходить его дети. Хорошо хоть насчет работы ему нечего переживать. Он работает на дому, редактирует что-то такое «онлайн». Точнее даже и не скажу, не знаю. Как не знаю, храпит ли он. И что любит на завтрак.

Гарри по-прежнему в гостиной, где надрывается телевизор, Сэм по-прежнему наверху, где надрывается музыка. Однако теперь в воздухе висит ощутимая паника. И запустение. Камин не зажжен, в доме зябко. Мойка завалена грязной посудой после обеда и, если на то пошло, после завтрака тоже. На полу рассыпаны рисовые хлопья, молоко киснет на кухонном столе.

– Ребята, я дома!

По-моему, в ответ раздается какое-то хрюканье, но за телевизором и музыкой не разобрать. А почему, спрашивается, они в разных комнатах? Если оба переживают, могли бы, кажется, посидеть вместе. Черт! Вот наказание. Как они умудряются это делать – мне до сих пор хочется оберегать обоих. Ничего, прекрасно обойдутся и без меня. Распрекрасно обойдутся. Перестанут лодырничать, научатся быть самостоятельными. Сдружатся. Как пить дать!

Принимаюсь за уборку, загружаю грязную посуду в посудомойку и вдруг чувствую, что буквально валюсь с ног от усталости. Чистой воды сюр – мой новый коттедж. Что до Альпина – похоже, я его выдумала.

В кухню спускается Сэм, слегка заторможенный и прехорошенький, как всегда после сна. Отсутствующе смотрит на меня. Заглядывает в гостиную и снова оборачивается ко мне:

– А где елка?

Я и ответить не успеваю, как из гостиной высовывается заспанная физиономия Гарри:

– А чего это ты елку убрала?

Ответ у меня наготове, за словом мне в карман лезть не надо, но… черт! Слова не идут с языка. Хоть тресни!

На дворе вдруг взвизгивает ветер, снежная крупа стучит в кухонное окно. Отлично. Посильнее бы, чтоб пурга. И до того мне погано, что я звоню Лили, и та, в таком же поганом настроении, пулей прилетает ко мне с двумя бутылками красного вина. Однако к полуночи я уже бога молю, чтобы она убралась восвояси.

Дни стали длиннее, все только об этом и толкуют, но февраль – это сердце зимы. Самое поразительное, что это и самое горячее время. Тихое промозглое утро срывается в грозовой шквал. Всего месяц метаний из одной крайности в другую – и люди уже не в духе, хмурятся. Сильнее всех – городские попечители. Домоседы, что живут здесь с рождения; столпы общества, которые собирают вокруг себя прочих жителей. В феврале эти сдержанные, серьезные граждане то и дело затевают ссоры. Просто жизнь становится невыносимой. Слишком много дней проведено под одной крышей с другими людьми в отчаянных попытках поладить со всеми. Что за облегчение услышать звон разбитого стекла, громкий хлопок двери! Что за удовольствие произнести, наконец, вслух: иди к черту! проваливай!

Разумеется, это приводит к другим ссорам, и в результате одна половина города не разговаривает с другой половиной. Чувствительную натуру обидеть несложно, но даже самые черствые в феврале то и дело удивленно морщатся, вдруг получив болезненный щелчок по самолюбию. Гарри сносит обиды с деланным равнодушием, Сэм тоже. Таков их способ самозащиты. Их семья рушится беззвучно. Те, кто дивится обилию войн на земле, выпускают из виду, что творится с семьями в феврале. Если уж семья не в состоянии пережить февраль в мире и согласии, чего требовать от государств? Удивительно, что на земле не развязывается еще больше войн.

Да, январь – плохо, но февраль – совсем плохо. Смотрите! Все эти люди вокруг тоже это знают. Каждое лицо, каждый человек, какие они усталые. Они хотят, чтобы зима ушла, и боятся, что она вернется. Бледные лица, серые лица, пустые глаза. Ползут, как сонные мухи. Нет надежды в этих днях, ни грамма. И все же мы должны заниматься своими делами. Эвантон учится, работает, ходит в библиотеку и к зубному. Ходит в лавку за молоком. А я люблю Аню, а она любит мужа, а он любит ее, а она любит меня. И у нее внутри – ребенок, не мой ребенок. Голова у меня больная, и я чувствую себя старым.

Сегодня Аня пришла, прибежала под дождем. Дождь льет, будто небо порвалось. Волосы у нее мокрые, и от этого лицо, недолго, становится некрасивым. Я это заметил. В первый раз вижу, что она не всегда красивая. Я больше не влюбленный.

– Аня, – говорю я немного погодя, когда мы отдыхаем, голые, с закрытыми глазами. Ее голова – вот здесь, у меня на груди. – Я тебя люблю.

– Да, я знаю.

– Но ты осторожная, да?

– Осторожная? Хочешь сказать, насчет этого? Чтобы никто не прознал?

– Пожалуйста, ты должна быть очень осторожная.

– Почему? Ты не хочешь, чтобы меня вывели на чистую воду? – Она садится, у нее на шее янтарное ожерелье из Суконных рядов.

– Нет. Не хочу, чтобы тебя вывели на чистую воду.

– А жениться на мне не хочешь? Ты не настолько любишь меня?

– Перестань! Я люблю тебя, я настолько люблю тебя. Kocham cie! [28] Но ты сама не хочешь за меня замуж, так? Смотри, как я живу. А твой муж, он ведь очень… очень важный, да? Учитель. Отец твоего ребенка. И зарабатывает хорошо.

– Ты тоже учитель. Ты преподаешь философию!

– Только в Кракове. И та работа не очень хорошие деньги. И вообще она кончилась. В колледже, больше нет философии там.

– Значит, ты ревнуешь? Ревнуешь к нему!

– Нет. Не ревнивый я.

– Неправда! Ревнивый! И хочешь на мне жениться! Ну, признайся!

– Нет, не хочу! – И это действительно так.

– Нет, хочешь! – заливается смехом Аня.

Она совсем другая в эти дни. Что случилось с моей серьезной, осмотрительной девочкой? Она никогда раньше так не смеялась. Хохочет, словно пьяная. Я прижимаю ее к дивану и поцелуями заставляю замолчать.