Чтение онлайн

Я посмотрела на подростка на мосту самым зловещим взглядом. Он поспешно выпрямился и сунул руки в карманы. Великолепно, я расходую силу своей мысли, чтобы контролировать какого-то паршивца.

– Ну, либо они знают что-то, чего не знаю я, либо они «выдающиеся», – ответила я, стараясь не забывать размеренно дышать. – Юрист Лоуренс считает меня заурядной.

– Что там понимает этот Лоуренс? – Алекс накрыл мою руку своей. Жест в принципе ободряющий, но я вдруг остро почувствовала, какие потные у меня ладони. Эротично, сил нет. – Мы с этим разберемся, обещаю, как только Рождество перестанет путаться под ногами, о’кей?

Мне столько всего не понравилось в этом предложении… Во-первых, Рождество никогда не «путается под ногами», его нужно праздновать бесконечно и растягивать, пока не отравишься остатками рождественской индейки где-нибудь в середине января. Во-вторых, в голосе Алекса вновь появилась слишком искренняя непринужденность. Он недостаточно испугался. Ему бы взвыть, рухнуть на дно гондолы и вопить «За что, Господи, за что?» в прекрасные голубые нарисованные небеса. Хоть бы галстук сорвал от огорчения. Или врезал Гвидо, чтобы не подслушивал.

– Все дело в том, что у меня мало времени, – сказала я нерешительно. – Некуда тянуть. – Это было правдой. Бессердечные, черствые люди из службы иммиграции вложили в конверт и рождественскую открытку, поэтому, полагаю, амнистии депортируемым по случаю рождения младенца Иисуса не последует. Время добрых дел, как же. – А Рождество я никому портить не хочу.

– Энджел, никто не любит Рождество так, как ты. Испортить этот праздник ты можешь разве что себе. Остальные максимум боятся узнать, что Санта-Клауса не существует. Я готов взять в прокате костюм Санты, чтобы ты не грустила.

Печально, но мне пришлось сказать семилетней Энджел (вечно живой в моем подсознании), что он, наверное, шутит насчет костюма, прежде чем продолжить разговор. Мне нельзя отвлекаться. Я должна заставить его воспринимать происходящее серьезно, но не напугать.

– Алекс, меня это беспокоит. – Я вытерла ладони о, надеюсь, незаметную часть подола и дотронулась до его колена. – Я очень боюсь не получить рабочую визу.

– Не бойся, – повернулся он ко мне. Волосы непокорно торчали, вступая в диссонанс с идеально сидящим костюмом, падая на лицо, касаясь четко очерченных высоких скул, сонных и вместе с тем сверкающих глаз. Он выглядел очень довольным собой. Болван. – Все будет хорошо.

Понятно. Он не оставил мне выбора. Я посмотрела в фальшивые небеса и бросила на незримый игровой стол все фишки, выданные мне хорошей кармой.

– Юрист сказал, есть одна возможность. – Хм, наверное, не стоило говорить это тонким, звенящим голосом. – Небольшая.

Мы сидели молча. Я потела хуже комика Бернарда Мэннинга, а беззаботное выражение лица Алекса таяло, заменяясь напряжением Роберта Паттинсона, разрывающего Сумеречную конвенцию. И по-моему, не меньшим страхом. Я гадала, сколько нам сидеть молча, прежде чем любимый сложит два и два и что-нибудь скажет, но у меня не хватило терпения.

– Мы-могли-бы-пожениться, – выпалила я на одном дыхании, без пауз, без остановок на вдох, без места для ошибок.

Алекс ничего не сказал, но его небрежная, расслабленная поза сменилась такой застывшей и прямой, что можно было подумать – парень забыл вынуть вешалку из пиджака. Про себя я досчитала до десяти. Потом до двадцати. А потом у меня началось словесное недержание.

– Это будет ненастоящий брак. – Я всегда считала, если сомневаешься, лучше нести чепуху, пока собеседник не перебьет. Тот факт, что эта тактика еще никогда не срабатывала, меня почему-то не смущал. – Это будет брак ради визы, ради бумажки, просто услуга с твоей стороны. Ничто не изменится, все останется по-прежнему. Это ничего не будет значить, хотя брак в наши дни и так практически ничего не значит, верно?

Иногда собеседник, вместо того чтобы перебить, начинал хохотать. Иногда, когда собеседницей оказывалась Дженни, я получала шлепок. А иногда собеседник сидел как каменный, поджав губы, со страхом Божьим в глазах. Вот как сейчас, например.

– Я не покушаюсь на твою свободу, – неловко рассмеялась я. Смех прозвучал странно и тут же оборвался. – Клянусь тебе – ты, я, муниципалитет и листок бумаги, и больше об этом не вспомним. Все равно что на почту сходим.

Должна заметить, что поход на почту не идет ни в какое сравнение с браком и является одной из самых невыносимых обязанностей во вселенной. Сложнее регистрации брака, ей-богу. Ну неужели должны существовать пять различных способов послать моей матери поздравительную открытку? Спасибо Боженьке за «Мунпиг» [24] . Пока я продолжала про себя поносить почтовую службу США, Алекс сидел как замороженный. Я оторвала взгляд от неизвестной далекой точки и нерешительно взглянула на него. Он сидел с пепельным лицом. Что, кончились шутки о Санта-Клаусе, а, Алекс? Плохой знак.

– Клянусь, я перепробовала все другие варианты, остается только этот, последний. – Мой голос упал до слабого шепота. – Иначе мне здесь не остаться.

В этот момент Алексу уже по любым меркам нужно было что-то сказать. Гвидо, видимо, подслушивал наш разговор, потому что гондола врезалась в берег канала.

– Ох черт, – пробормотал он с отчетливым неитальянским акцентом.

Но встряска наконец развязала Алексу язык, и когда Гвидо выводил гондолу на прежний курс, мой мужчина кашлянул и сказал:

– Ты хочешь, чтобы я женился на тебе ради визы?

Я почему-то не узнала его голос.

– Ну да, а что?

Уже не было ни бесшабашной мины шалопая, ни руки, обнимавшей меня за плечи. Мы уже не держались за руки, и блеск в его глазах исчез. Плохо дело. Я его таким еще не видела, даже когда после моей стирки села его винтажная футболка с «Роллинг стоунз» (по этой причине, кстати, мне больше не доверяется стирка). Отчего-то у меня возникло чувство, будто я провалила экзамен. Мне хотелось вскочить, взять ладонями его лицо, сказать, что я люблю его и это единственный способ избежать расставания, потому что роман по скайпу накроется через неделю – меня либо посадят за матереубийство, либо я повешусь с тоски, потому что в Англии «Настоящую кровь» начали показывать на три недели позже. Но вместо этого я сочла, что теперь моя очередь притвориться музыкальной статуей, слишком боясь выдохнуть хоть слово и вообще опасаясь дышать.

После бесконечной паузы Алекс снова кашлянул, растянул узел галстука и кивнул:

– Хорошо.

С неслышным выдохом я невольно расслабилась, словно долго-долго несла непомерную тяжесть и наконец-то ее сбросила. Секунду я испытывала облегчение, затем мне стало противно, и наконец я заплакала – эмоции, охватывающие всякую зардевшуюся невесту. Я глубоко вздохнула, словно стараясь наполнить себя воздухом, и вытерла слезы, пока Алекс не заметил.

– Значит, мы поженимся, – кивал он своим мыслям, рассматривая свои сияющие туфли. Согласна, на них можно было отвлечься, но я как-то надеялась, что моя просьба отодвинет на второй план даже туфли. – Всего лишь формальность. Брак для тебя ничего не значит. Это ничто.

И снова у меня полились слезы. На этот раз мне пришлось отвернуться, потому что сразу несколько ручейков-ренегатов оросили мне щеки.

– Что сейчас значит брак, правильно? – После долгого молчания Алекс словно не мог наговориться. Чем больше он говорил, тем больше мне хотелось слушать. – Никто из наших знакомых к этому серьезно не относится. Джефф уж точно не морочит себе голову.

Я не знала, чего ожидала. В голове я проиграла десятки сценариев. Я была готова к отказу. Я была готова услышать «да». Я была готова, что он схватит меня в охапку и бегом понесет к «Тиффани». Но я не была готова услышать от Алекса, что брак – ничего не значащая формальность. Когда женились наши знакомые, у нас заходил разговор о браке как об отдаленной перспективе, которая вроде маячит на горизонте, но пока нет необходимости всерьез задумываться, типа пенсии или лазерного плейера с высоким разрешением. Но я предполагала, я надеялась, что он думал о свадьбе, и не потому, что мне нужна виза, а потому, что хочет на мне жениться. Однако вот вам: оказывается, это ничего не значит.