Чтение онлайн

Не в силах смотреть на страдания несчастного офицера, я закрыл глаза и почти с облегчением вздохнул, когда, услышав глухие удары, догадался, что его прикончили, избавив тем самым от мук. Словно издалека до меня донёсся женский голос:

— Он умер достойно!

Низкий мужской голос почтительно добавил:

— Он был критянином, храбро жил и так же храбро принял смерть!

Всё происшедшее казалось мне сном. Вдруг опять раздалось бряцание оружия. Эти звуки всё приближались, приближались... Я уловил греческую речь и понял, что наконец прибыли солдаты из Амниса, чтобы подавить мятеж.

Неимоверная тяжесть свалилась с моей души; счастливый, я устремился навстречу солдатам и облегчённо вздохнул, увидев наконец микенские мундиры.

— Вы появились как нельзя более кстати! — радостно крикнул я. — На карту поставлено само существование Крита!

В этот момент послышался глухой гул, и земля у меня под ногами задрожала. Стены домов покрылись трещинами, зашатались. Некоторые, не устояв, обрушились. Из дверных коробок выскакивали двери и с грохотом падали наземь.

Со всех сторон, гонимые страхом, бежали люди — все вместе: и друзья, и враги. Послышались крики:

— Это божья кара! Зачем мы пустили на Крит этих безбожников микенцев?!

Внезапно толчки прекратились. Землетрясение продолжалось считанные секунды, но привело к немалым разрушениям.

Люди ещё не успели опомниться, как оно повторилось...

Наконец ужасный гул стих. Немного успокоившись, я обнаружил, что вместе с мятежниками во дворец сумели проникнуть сотни оборванных нищих. Изголодавшись, они жаждали добраться до запасов еды и вина. Все они были вооружены — кто пращой, кто — косой, а кто и просто палкой. Днём эти бродяги не показывались на глаза, появляясь только под покровом ночи, чтобы с рассветом опять исчезнуть в подвалах и развалинах. Они ждали победы мятежников.

Мои солдаты пытались изгнать нищих, но безуспешно. Стоило выдворить их из одного дома, как они тут же занимали другой, дожидаясь своего часа, словно стервятники — падали.

Один офицер, изловив дюжину таких молодцов, приказал своим солдатам раздеть их, привязать к деревьям и как следует выпороть. Крики наказуемых были слышны далеко вокруг. Потом их отпустили, чтобы они послужили другим устрашающим примером.

— Сомневаюсь, что наказание их остановит, — безнадёжно махнул рукой офицер, руководивший экзекуцией. — Они годами жили впроголодь, а сейчас прослышали, что в лавках и на складах можно неплохо поживиться. Их такими сделала нужда...

Земля снова пришла в движение, готовая вот-вот разверзнуться, и я вместе с несколькими солдатами пробрался в ближайший подвал. Тут нас и застиг очередной толчок. Пока мы выбирались из-под обломков и осматривали ушибы и раны, из соседнего помещения на нас напали вооружённые топорами люди. Они делали своё дело молчком, словно палачи, которым нужно побыстрее разделаться со своими жертвами. Один удар раздробил мне левое плечо, другой пришёлся по правой руке. Я упал, обливаясь кровью. Какой-то солдат бросился ко мне, пытаясь закрыть собой, но тут же был убит.

Потом всё стихло. Я слышал, как где-то монотонно капает вода. А может быть, это кровь?.. Я уловил какие-то стоны и хрипы и не сразу догадался, что они вырываются из моих уст.

Через разрушенный потолок в подвал проникли лучи света. Стало светло.

И тут я увидел Пасифаю. Сопровождаемая рабыней, она осматривала каждого раненого и убитого, явно кого-то ища.

— Пасифая! — прохрипел я.

Она заметила меня. Я жестом попросил помощи.

Она кивнула и направилась ко мне, двигаясь словно неживая. Рабыня последовала за ней. И вот они уже возле меня.

— Я только что сполна расплатилась с твоей Саррой, — ледяным тоном произнесла Пасифая. — Я умертвила всех тех, кто считал тебя самым замечательным мужчиной на свете. — Её лицо исказилось, внезапно превратившись в отвратительную маску. — Я радовалась, видя, как ты страдаешь, потеряв Айзу и Риану. — Голос её задрожал от сдерживаемой ярости. — Мне доставляет наслаждение видеть твои мучения. А сейчас ты будешь скулить от страха. Я уничтожу тебя! — Её голос превратился в крик ненависти. — Тебя ждёт жалкая смерть!

Пасифая сделала знак рабыне открыть шкатулку, которую та держала в руках так бережно, словно там хранилась хрупкая ваза. Рабыня исполнила приказание своей госпожи и вытащила из шкатулки гадюку, уверенно держа её пальцами позади головы. Змея была сильной, она всячески старалась выскользнуть из руки нубийки. Раздразнив гадюку, нубийка, повинуясь приказам Пасифаи, осторожно стала опускать змею к моему лицу, держа её на вытянутой руке за кончик хвоста.

— Ниже! — скомандовала госпожа. И я увидел прямо перед глазами раскрытую пасть гадюки, её раздвоенный язычок, ядовитые зубы.

— Всё... Хватит... — остановила рабыню Пасифая. Голова змеи уже касалась моих щёк, губ, глаз...

Первый укус я получил в верхнюю губу, второй — в нос. Изо рта у меня струилась кровь.

— О Крит! — простонал я. И потерял сознание.

Очнулся я оттого, что почувствовал на своём пылающем лбу живительную прохладу. Чьи-то руки скользнули по моему лицу. Застонав, я с трудом разомкнул веки и увидел склонившегося надо мной Манолиса. Глотая слёзы, он пытался облегчить мои страдания.

— Государь, — пробормотал он, — поверь, я не хотел этого... Ведь я люблю Крит не меньше твоего.

Он снова провёл своей прохладной ладонью по моему лбу и щекам.

— Прости меня, благородный Минос, что я оказался всего лишь человеком...

Я разглядел, что ему выкололи глаза...

— Как же ты разыскал меня? — благодарно спросил я.

— Меня вела любовь...

— Любовь?!

— Да, государь, любовь к нашему Криту.

Его голова склонилась мне на грудь... Он был мёртв...

Вокруг меня раздавались вздохи и стоны. Раненые кричали от боли.

— Тише! — попросил я. Никто не внял моей просьбе. — Тише! Слышите? — повторил я.

Теперь все отчётливо услышали пение птицы. Каждая нота, вырывавшаяся из её горла, рвалась в небеса.

— Слушайте! — простонал я, хватая ртом воздух. Я хотел продолжить, но мог только прошептать: — Она поёт нам про свои полёты над лесами и островами, оливковыми рощами и плодовыми садами, над белыми деревнями и развалинами знаменитых городов. Слушайте! — Я задохнулся от страшной боли. — Теперь она поёт о Греции... — Я замолк, чтобы все могли послушать пение птицы.