Чтение онлайн

— Чем больше в человеке детского, — заметил Манолис, — тем простодушнее он смеётся. Люди с напускным смехом бессердечны и неумны. — Он покосился на Пасифаю, стоявшую возле меня с таким видом, словно она дурно провела ночь. — То, как человек смеётся, — продолжал он, — всегда характеризует его.

Я взял Риану за руку, вытянул её из толпы и отвёл на несколько шагов в сторону.

— Взгляни, — сказала она, и её голос звучал как музыка, — на рожковом дереве уже растут стручки. Было бы замечательно, если бы они уже созрели: они гладкие, как мёд.

— После разрушительного наводнения у нас начался голод. Вам очень тяжко пришлось в эти годы?

Мы поднимались по небольшой улочке. Риана кивнула, а её рука судорожно вцепилась в мою.

— Я была мала, однако всё хорошо помню.

Я ответил стихотворением, которое когда-то слышал — оно до такой степени понравилось мне, что выучил его наизусть:

— Кто остаётся несгибаем, на том держится мир. К нему тянутся слабые. Всё кругом подвержено переменам, но только не сердце — оно остаётся верным!

Она прижалась ко мне.

— Стихи, — прошептала она, — это дар незримого мира — дар, который нельзя отвергнуть. Настроение, порождающее их, подобно редкой бабочке, возле которой нужно быть очень осторожным, чтобы она не улетела прочь.

— Твоя мать обворожительна, — похвалил я.

— Отец очень любит её, и мы тоже. Она всегда была храброй, — задумчиво произнесла она, словно про себя. — Когда мы голодали и перед сном могли позволить себе только горсть дикого ячменя, а жизнь для нас почти потеряла всякий смысл, мать укачивала нас с братом, непременно рассказывая нам чудесные истории.

— Да, жизнь... — ответил я рассеянно. — Что она такое? Сон?

— Жизнь — это песня, — не задумываясь, выпалила она.

— Песня?

Она утвердительно кивнула.

— Позволь рассказать тебе одну историю. Я знаю её от матери.

Ласково улыбнувшись ей, я обнял её за талию, и мы двинулись дальше.

— На одном дереве сидело много птиц. Они разговаривали друг с другом. Внезапно одна из них прервала громкое щебетанье и спросила: «А что такое, собственно говоря, жизнь?» Никто не нашёлся, что ответить. Из земли возле корней дерева вылез крот и воскликнул: «Жизнь — это борьба в темноте!» Птицы недоумённо переглянулись и посмотрели вниз. «Я полагаю, жизнь — это развитие», — прошептал цветок бабочке, опустившейся на его лепестки. В ответ бабочка наградила цветок поцелуем и радостно произнесла: «Жизнь — не что иное как радость!» В этот момент к дереву подлетел ворон и прокаркал, помрачнев больше обычного: «Жизнь — это печаль, ни больше ни меньше». Какая-то цикада почесала у себя в затылке и прозвенела: «Жизнь — всегда лишь короткое лето!» Маленький муравей, тащивший к своему жилищу сухую былинку, простонал: «Это непрерывный труд!» Над ним покачивалась на ветке небольшая красная птичка. Она прочирикала: «Жизнь — не более чем шутка!» — и в тот же момент поймала зазевавшуюся мошку. Неожиданно пошёл мелкий дождь. Каждая его капля вздыхала: «Жизнь — это долина слёз!» «Нет! — запротестовал орёл, величественно паривший в небе. — Жизнь — это сила и свобода!» Между тем наступила ночь, и какой-то воробей раздражённо чирикнул: «Все вы ничего не смыслите в этом деле, пойдёмте лучше спать!» Со стороны моря подул ночной ветер, и все листья на дереве зашелестели: «Жизнь — это сон!» Потом всё стихло, все заснули: кто-то видел сон о радости и веселье, кто-то — о заботах и печалях. Когда утреннее солнце снова озарило дерево, все сошлись во мнении, что жизнь — всегда начало. «Каждый раз наступает новый день! — прозвенел жаворонок и, улетая, запел: — Жизнь — это песня!»

Риана подняла на меня глаза:

— Что скажешь об этой истории, царь?

Вместо ответа я задал ей вопрос, который не давал мне покоя:

— Ты в самом деле решила стать жрицей?

— Да, — серьёзно ответила она. — Верховный жрец уже несколько дней готовит меня к этому. Сегодня, когда настанет полнолуние, я должна прийти к нему в священную пещеру. Мне немного не по себе, — созналась она. — Что он потребует от меня?

— Я слышал, что молодые жрицы получают какое-то наркотическое вещество, которое позволяет им танцевать ритуальный танец совершенно раскованно. А твои родители согласны, чтобы ты стала жрицей?

Она кивнула.

— Тем не менее мне стоило немалого труда впервые прийти к Манолису. Я никому не говорила об этом и захватила с собой корзину, будто бы собиралась искать дикий ячмень. Я пришла к нему и сказала, что готова...

— А он?

— Он заявил, что прежде я должна спать с ним.

Во рту у меня пересохло, но я спросил как ни в чём не бывало:

— И что дальше?

— Я этого не хотела. Он приказал мне полностью раздеться, потому что ему необходимо видеть меня всю. Я приподняла одежды до грудей. — Она смущённо взглянула на меня, потом вполголоса продолжила: — Он раздел меня полностью, мне пришлось опуститься перед ним на колени, и всякий раз, когда он о чём-либо спрашивал меня, я должна была, ответив, касаться лбом земли.

— О чём же он спрашивал?

Она снова смутилась.

— Он много чего хотел знать, в том числе и о моих родителях, верю ли я ещё в Зевса, готова ли я служить новым богам. Он поинтересовался, девственница ли я, потом обследовал меня, заметив, что ему предстоит проверить, гожусь ли я вообще в жрицы.

Во мне снова проснулась злость, я стал всё сильнее ненавидеть Манолиса.

— Известно ли тебе, — спросил я, — что верховный жрец намеревается исполнить с тобой обряд Священного брака и тебе предстоит стать верховной жрицей?

Она смущённо кивнула. Потом простодушно взглянула на меня:

— Пожалуй, я не прочь служить богам, но не хочу стать игрушкой в руках жрецов. Я готова танцевать, но только если они не будут сидеть вокруг меня голыми и после нескольких глотков вина таращить на меня свои остекленевшие глаза, а потом лапать меня спьяну.

— Тебе уже приходилось... — запнулся я, стараясь подобрать подходящие слова, — принимать участие в таком танце?

— Да, — ответила Риана. — Я выпила небольшой бокал этого вина, совсем небольшой, но мне показалось, будто я заново родилась на свет. Забавно, — покачала она головой, — но мне вдруг почудилось, что я — оставшаяся в живых жрица древнего культа. Душа моя воспарила, тело охватил божественный восторг, меня окружали видения. Во время первого танца я находилась в священной пещере, которую прежде никогда не видела, и принимала участие в мистерии. Я и сейчас ещё могла бы подробно описать тебе эту пещеру, хотя благодаря наркотику, содержащемуся в вине, вряд ли чувствовала себя на этой грешной земле. Уже через несколько минут в меня вонзился свет множества масляных светильников, мне казалось, будто я стою в лучах света, будтр у меня пылает сердце, а по моим жилам струится таинственный огонь. Меня не покидали удивление и восхищение. Спустя некоторое время жрецы затянули хвалебное песнопение, моля богов снизойти к ним. То, что я испытала, был вовсе не сон, я прекрасно помню обо всём, что происходило вокруг. В глубине пещеры я внезапно увидела очень красивую обнажённую женщину. Она пела. Временами она поднималась и принималась хлопать себя по всему телу. Эти удары подчинялись какому-то сложному ритму и были каким-то образом согласованы друг с другом. Иногда получался лёгкий шлепок, а иной раз получался полновесный удар.

Мы молча шли по тропинке, и Риана глядела себе под ноги, словно изучая каждый камень, на который собиралась наступить. Похоже, она опасалась споткнуться.

— Затем женщина запела громче, — продолжала она рассказывать, — удары сделались жёстче, и с каждым шлепком, заполнявшим своим звуком пещеру и заставлявшим жрецов с восторгом прислушиваться, мне всё больше казалось, будто я превращаюсь в богиню.

Она умолкла и поглядела в сторону, где вспорхнула какая-то птица. От неожиданности она оступилась и ухватилась за меня левой рукой.

— Знаешь, — сказала она, — животный мир не знает никакого бога, не имеет представления о религии. Зверь не в силах представить себе ничего, что выходит за пределы его практического опыта. Ему не ведомы ни прошлое, ни будущее, он не знает иного уровня существования за исключением того, на котором находится. Должно быть, было время, когда человек, оставив позади себя животное прошлое, впервые мало-помалу осознал эти возможности. Когда он постиг благовоние, сопутствующее идее бога, он сделался сторонником этой идеи.

— Может быть, наши праотцы...

— Или праматери? — спросила, перебив меня, Риана.

— Может быть, наши прародители, — продолжил я, — в поисках пищи и в знак благодарности за то, что всегда находили что-то съедобное, познали чудо благоговения перед богами? Наверное, к этому открытию их подвели многие обстоятельства, далеко отстоящие друг от друга во времени и пространстве.

— И тайну этого открытия будут строго охранять, пряча её в гротах и пещерах, — ответила она, легко повиснув у меня на руке.