Чтение онлайн

И ужасно ныло под ребрами, куда он ударил меня кинжалом.

Сон становился явью.

Что-то соображать я начал только в парадной - когда Елена, прислонив меня к холодным радиаторам отопления и сказав: Подожди-подожди, дай я тебе хотя бы кровь с лица вытру, - начала промакивать мне щеки и нос платком, от которого вдруг запахло цветочной свежестью.

Пальцы у нее двигались очень профессионально. Она как будто всю жизнь ухаживала за ранеными.

– Я его убил?
– спросил я, тоже доставая платок и прикладывая его к щекам и к липкому подбородку. Соображал я всетаки еще не слишком отчетливо.
– Не убил? Ну так я его найду и убью!..

Я был уверен, что сделаю это.

Елена выкинула платок.

– Помолчи, - сказала она.
– Помолчи. Тебе прежде всего сейчас надо умыться. Ты не можешь в таком виде появляться дома.

Она словно бы немного поколебалась и добавила - с нерешительностью, которая была ей несвойственна:

– Ты знаешь, я получила повестку...

Все мои неприятности тут же выскочили у меня из головы.

– Какую повестку? На транспорт?.. Не может быть! Ерунда! Ты же не подходишь по возрасту!..

– Наверное, снизили ценз, - сказала Елена.
– Я, по-моему, слышала о каком-то таком Указе. "Дополнения к "Мерам по обеспечению проживания"... Ладно! Не будем сейчас думать об этом. Поднимаемся к нам и очень тихо проходим мимо Аделаиды...

– Она спит?
– не освоившись еще с услышанной новостью, спросил я.

– А кто ее знает?
– сказала Елена. Посмотрела на меня как-то загадочно и отвернулась.
– Если мы вдруг столкнемся, то не пугайся, Аделаида тебя не укусит...

И она слегка подтолкнула меня вперед:

– Поторапливайся!..

Голос у нее зазвенел.

Мне совсем не хотелось встречаться с Аделаидой, ну ее на фиг, а к тому же и вид у меня был явно непрезентабельный, но едва мы почему-то на цыпочках поднялись на четвертый этаж и Елена, приставив палец к губам, потащила меня через прихожую, по размерам, по-моему, сопоставимую со всей нашей квартирой, как ближайшая дверь, задрапированная узорчатой тканью, осторожно открылась и просунувшаяся оттуда чувырла в белой панаме посмотрела на нас и поинтересовалась с ощутимой тревогой:

– Ты почту проверила?

– Нет почты сегодня, - с досадой сказала Елена.
– Что вы, тетя, все время выспрашиваете? Я вам обещала, что если будет, то обязательно принесу. Ложитесь лучше в постель: у вас опять голова к вечеру разболится.

– А это кто?
– изучая меня, как сквозь лупу, спросила Аделаида.

– А это один мой приятель...

– Какой приятель, весь - грязный...

– Из нашего класса, я вам потом объясню...

– А зачем ты его привела?

– Математику подготовить...

– Здравствуйте, - сказал я.

Аделаида кивнула.

– Но ты не забудь: если придут какие-нибудь извещения, то немедленно покажи. Покажи, все обсудим, потом уж решим, что нам делать.

Она шмыгнула носом.

– Ладно, ладно!
– нетерпеливо сказала Елена.

Дверь без стука закрылась.

Елена опять подтолкнула меня.

– Совсем сбрендила, - сказала она.
– Или, может быть, догадывается о повестке. Ты смотри не сболтни, если вдруг как-нибудь с ней столкнешься...

– А что ты собираешься делать?
– спросил я.

– Что-нибудь придумаю...

– Говорят, что добровольцам на военную службу дается отсрочка...

– Какая?

– Три месяца...

Елена вся сморщилась.

– Знаешь, давай сейчас об этом не будем. Я сказала: придумаю. И придумаю, можешь не волноваться!..

– А когда у тебя срок призыва?

– Времени еще много...

Елена заметно нервничала: покусала упругие губы, которые были накрашены, и, повесив на вешалку куртку с немного распарывающимся вытянутым рукавом, быстро-быстро, по всей фигуре, одернула праздничный белый фартук - поправляя его, хотя необходимости в этом, по-моему, не было.

На меня она смотреть избегала.

И я тоже почему-то занервничал.

А когда мы прошли на кухню и, на мой взгляд, бесцельно остановились у круглого, невероятных размеров стола, где на скатерти, как будто ожидая приема, аккуратно лежали салфетки из тонкой цветной соломки, то она повозила серебряной ложечкой по одной из таких салфеток, а шепнула - как будто боялась, что нас подслушивают:

– Иди мойся. Полотенце возьми - которое с голубой каемкой. Вообще, прими, пожалуйста ванну...

– Зачем?
– удивился я.

– Ну, затем!.. Делай, что тебе говорят!..

И вдруг медленно, мучительно покраснела - так, что выдавилась, казалось, блестящая влага из глаз.

Щеки у нее стали просто малиновые.

Только тогда я понял, что она имеет в виду.

Сердце у меня на секунду остановилось, а потом страшно, болезненно, будто колокол, ударило изнутри.

И опять на секунду остановилось.

– Иду, - сказал я...

14. И В О Н Н А Д Е М Э Й. К А Н Ц Е Л Я Р И Я С Л Е З.

Больше всего она боялась, что он не придет, что он опоздает или что он вообще забудет об этом, увлекшись какими-нибудь своими проблемами. А к тому же он мог и просто-напросто передумать: еще вчера, она потратила целый вечер, чтобы переломить его невиданное прежде упрямство. Будто коса наскочила на камень. Переломила, конечно, но зато в результате сама совершенно охрипла, и часам к десяти у нее началась чугунная головная боль, снять которую не удавалось ни ванной, ни выдохшимися уже, наверно, таблетками. Она, в конце концов, была вынуждена прилечь с повязкой на голове, и вот только тогда, когда она ничего уже толком не соображала, а способна была лишь стискивать зубы, чтобы не застонать, тогда только он, видимо, почувствовав угрызения совести, кое-как протиснулся в комнату, где она пребывала, и привалившись к скрипнувшему косяку, не вынимая рук из карманов, нехотя пробурчал:

– Ну что ты, мама?.. Ну ладно, давай попробуем... Ну, в конце концов, хуже не будет...

После чего до глубокой ночи возился и чем-то там шебуршал за стенкой.

Звуки были ни на что не похожи.

Так что, определенная договоренность у них все-таки существовала.

Правда, это было вчера.

И поэтому, увидев его сегодня, топчущегося с независимым видом неподалеку от гранитных ступеней, поднимающихся к дверям Департамента, обнаружив к своему удивлению, что он явился точно в назначенный срок, она испытала мгновенное облегчение, так как он, не смотря ни на что, все-таки притащился сюда - облегчение, уже через секунду сменившееся глупой растерянностью - потому что разбитая, в язвочках ранок губа его со вчерашнего дня еще больше распухла, из-за этого, набрякнув картошкой, ужасно вздернулся нос, а синяк, окружающий правый глаз, стал за эти часы, кажется, еще фиолетовее.