Чтение онлайн

– Надо было купить букет цветов, Сэнсэй. Вот сейчас бы и преподнесли. Что может быть естественней патриотического порыва?.. А еще кто-то ответил - через мгновение, видимо, немного подумав: Хорошая мысль. Жаль только, что - слишком поздно... А первый сказал: Ничего не поздно, Сэнсэй. Пошлем Крокодила. Крокодил! Слетай-ка на проспект за цветами!.. А третий голос - тусклый, спотыкающийся, как пьяница, на согласных, протянул недовольно: А почему - опять я? Как бежать куда-то, так - обязательно я... А веселый голос сказал: А потому что ты - стоишь с краю. Ну-ка - за четыре секунды, одна нога - здесь, другая - там!.. А Крокодил неожиданно согласился: Ладно. Тогда деньги давай, у меня - ни копейки... А Сэнсэй, который, по-видимому, опять подумал, произнес, как будто сквозь плотно сжатые зубы: Прекратите. Достаточно. Поговорили и хватит... А веселый, не понимая, спросил удивленно: В чем дело, Сэнсэй?.. А нахмуренный, вероятно, Сэнсэй, ответил: Отлучаться кому-либо - запрещаю... А веселый сказал: Па-адумаешь - отлучаться!.. А Сэнсэй повторил: Все. Разговоры окончены...

Вновь заиграла музыка. Но теперь уже совершенно другая: громыхающий медью, торжественный Гимн Великого Города. Зазвенели фанфары, напирающая толпа как будто немного выправилась, серая, наверное, бронированная машина тут же, сворачивая, притормозила, и по ступенькам трибуны, сопровождаемый тушей Нашего Великого Покровителя, очень быстро поднялся высокий, немного сутулящийся человек, острый профиль которого виднелся на флагах и транспарантах.

– У... морда...
– громко сказали в толпе.

Впрочем, относилось это, скорее всего не к Мэру. Относилось это, скорее всего, к Нашему Великому Покровителю, неуклюже, на четвереньках карабкающемуся в это время по лестнице.

Шерсть у него от непривычных усилий вставала дыбом, а когтистые задние лапы соскальзывали.

– У... рожа звериная...

– Навязали какого-то медведюгу...

– Дать бы ему кирпичом по башке...

Голоса, однако, были беззлобные.

Сам же Мэр, добежав до вершины, привычно остановился подняв к небу медально очерченное лицо, и немедленно стал похож на свое несколько карикатурное изображение, а когда Гимн завершился ликующим светлым аккордом, в долгом звуке которого проскальзывало нечто магическое, то все также привычно схватился за круглый деревянный барьерчик, опоясывающий трибуну, и, подавшись вперед, деловито, но в то же время возвышенно, как начало молитвы, бросил над чутко внемлющей площадью:

– Сограждане!..

Слово, точно большая птица, поплыло в небо, - а затем в неуловимую долю мгновения ринулось вниз и стремительно выпорхнуло из репродукторов, оглушив раскатами - сразу со всех сторон.

Кеф и Борка вздрогнули от этого звукового удара.

– Сограждане!..

Говорилось это, наверное, и о них - потому что та Тьма, из которой они явились, и которая, как древняя Смерть, уже проникала в город, по-немногу, дробила их всех на отдельные сущности, отпочковывая из грязи и сырости, точно жаб, придавая им кошмарно-человеческий облик: плеск горячего океана доносился, казалось, даже до площади.

– Плохо, - сказал Борка.

И Кеф тоже подтвердил:

– Плохо...

Но означало это нечто иное, чем то, что сказано. Означало это - пронзительный мартовский день, наполненный трепетом ожидания, хруст ночного мороза в остекленевших продавленных лужах, страх ворон, надрывающиеся репродукторы и прекрасный божественный облик Нашего Великого Благодетеля, который как раз в эту минуту устраивался поудобнее неподалеку от Мэра. Даже шерсть Благодетеля, казалось, была полна великолепного солнца, а большие треугольные уши ловили каждое слово.

Он был непередаваем.

Но, главное, это означало тех троих озабоченных, странных, напряженных людей, которые были прижаты к ним напором толпы.

Самый ближний из них, лицом своим, стянутым акромегалией к подбородку, действительно напоминал крокодила: пористая увлажненная кожа не просыхала даже в мороз, а пальто и заношенный шарф, который обматывал шею, были неопределенного буро-зеленого цвета.

Ужасный это был человек.

Кеф и Борка попытались от него отодвинуться. Но отодвинуться по-настоящему было некуда: люди, прижатые к загородкам, стояли довольно плотно, на них сразу же стали покрикивать, толкая локтями:

– Ну-ну, не топчитесь!..

Пришлось оставаться там, где они стояли.

Двое других, впрочем, были нисколько не лучше: нервный, какой-то испачканный юноша, словно два года не умывавшийся, с волосами, рассыпанными по лацканам кожаной куртки, в непрерывной ухмылке, грызущий спичку за спичкой, вероятно, пытающийся таким образом подавить внутреннее возбуждение, и гораздо более представительный, солидный мужчина, равнодушным лицом своим походящий на чиновника мэрии - в дорогом отороченном мехом пальто, под которым угадывалась не менее представительная фигура.

Он почувствовал взгляд Кефа и Борки и вздернул светлые брови:

– Уроды?..

Юноша сейчас же подсунулся к его уху и, подрагивая от напора чувств, быстро-быстро зашептал что-то, тыча пальцем в их сторону.

У него даже порозовел кончик носа.

Кеф и Борка слегка попятились.

Однако, мужчина, которого называли Сэнсэем, еле заметно покачал головой:

– Не надо...

И тогда нервный юноша с досады ударил себя кулаком по ладони:

– Зря!..

Было видно, что он сильно переживает.

Впрочем, все это тут же ушло куда-то в сторону, потому что Мэр закончил свое выступление и, последний раз кинув в морозное светлое небо что-то вроде: "Единение и согласие"!.. вызвал рокот аплодисментов, которые закипели на площади. Правда, вместе с аплодисментами полетел из толпы и нахальный отчаянный свист, но он просто не обратил на это внимания бодро взмахнул рукой, подавая сигнал, и сейчас же опять посыпались из репродукторов серебряные созвучия клавикордов, а на левой окраине площади - там, где купами тополей начинался от здания с легким шпилем тянущийся почти до реки, казарменный неуютный сквер, закачался и, незаметно для глаза накапливая высоту, величаво поплыл в дымном воздухе синий, с ребрами, как у тыквы, сказочный монгольфьер, и под нижним обрезом его желтела газовая горелка.

Площадь снова, обрадовавшись, взорвалась свистом и аплодисментами.

– Ништя-а-ак!..
– завопил кто-то из гущи повернутых кверху физиономий.

И все слипшееся людское варево, колыхнувшееся от восторга, немедленно подхватило:

– Ур-ра-а-а!..

А гвардейцы вдруг вскинули ружья до уровня подбородка и по чьей-то короткой команде дали в небо отчетливый резкий залп.

– Ба-бах!..

Гулкое протяжное эхо прокатилось по площади.

– Ба-бах!..

Это, по-видимому, была кульминация праздника.

Музыка, во всяком случае, прибавила громкости, а застывший на долю секунды как бы в приветственной, не очень естественной позе Мэр на прощание еще раз взмахнул руками и, по всей вероятности, объяснив что-то Нашему Великому Покровителю, фиолетовая морда которого едва доставала ему до острого подбородка, как обычно, немного сутулясь, вероятно, чтобы уменьшить свой нечеловеческий рост, чрезвычайно целенаправленно, как все, что он делал, побежал вниз по лестнице, прилепившейся к коробке трибуны.