Чтение онлайн

— Игорь, я не могла до тебя дозвониться, — оправдываюсь я, кусая соленые губы. Может, он забыл телефон дома?

— Я не хочу тебя видеть, уходи, — уже спокойно говорит он и отворачивается от меня.

Медленно пячусь назад, пока кто-то не хватает меня сзади и не говорит ласковым маминым голосом:

— Дорогая, ему нужно время. Он сейчас не в себе. Ты должна это понимать…

Что она говорит дальше, я практически не слышу. В ступоре смотрю на её шевелящиеся красные губы. Она успокаивает меня, гладит по голове, заглядывает в мои пустые глаза. Но мне это не нужно.

Он винит меня. Игорь во всем обвиняет меня. А я… я виновата? Если бы Андрей не поехал за мной, был бы сейчас жив, верно?.. Голова кружится от множества царапающих меня изнутри вопросов, на которые сама я не в состоянии ответить.

— Мам, я виновата, да? — судорожно вцепившись в ее руку, спрашиваю я.

— Нет, конечно, ты не виновата, — теплая, слабая улыбка.

— Тогда почему он так сказал?

— Потому что ему сейчас больно, — мягко объясняет мама, словно маленькой девочке. — Он не хочет ни с кем разговаривать. Игорь ни в коем случае не винит тебя, дорогая.

— Мама, я не глухая, тебе ясно?! Я сама слышала, как он это сказал.

Отмахиваюсь от её рук, намеревающихся в очередной раз приласкать меня, и в сопровождении безжизненной тени, нависшей надо мной, ухожу прочь.

Выбегаю на улицу. Долгое время стою, терзая себя тридцатиградусным морозом и роняя слезы. Горячие капли прожигают тонкий слой снега и оставляют дыры. До самого черного асфальта. Судорожно втягиваю ртом холодный воздух и отмираю, бреду по снегу, не разбирая дороги.

31 декабря 2019.

Вторник.

Как считаете, нормально — провести новогодние праздники, лежа в собственной кровати с температурой под сорок? Если вспомнить, чем обернулся для меня прошлый праздник, то пусть лучше так, в лихорадочном бреду. Чтобы забыть душераздирающий ад, случившийся со мной — со всеми — в ту злополучную ночь. Чтобы ничего не чувствовать. Чтобы не болело внутри. Чтобы не горело…

Я сильно заболела после бесцельной прогулки в ту ночь, и уже неделю как валяюсь в постели. Попытки мамы уговорить меня поехать в больницу заканчиваются истеричным взрывом и подушкой, летящей в дверь. И как я умудрялась делать это, находясь в полном бессилии? Не понимаю.

Сегодня мне полегчало, но от этого не легче. Воспоминания как по цепочке возвращаются ко мне и заставляют вновь и вновь прокручивать события недельной давности. Они больно ударяют в сердце, с каждым разом всё с большей силой.

Вечер. В дверях появляется мама. Молча садится на диван, потом очень осторожно дотрагивается до моего плеча, боясь вызвать очередной приступ истерии.

— Алекс, милая, как ты себя чувствуешь?

— Не знаю, — честно отвечаю я.

Внутри пустота какая-то. Затишье перед бурей?

— У тебя появляется румянец на щеках — хороший признак, — замечает она, ласково улыбнувшись.

— Пусть не появляется, я не хочу.

Я слышу ее громкий вздох, ощущаю горечь.

— Какая-то ты… отстраненная. Алекс, нужно возвращаться к жизни.

Никак не реагирую на её слова. Тогда она продолжает:

— Не хочешь узнать, как прошли похороны?

Она была там. Без меня.

— Они были три дня назад, — говорю я безжизненным голосом.

— Да, но мы ведь так и не поговорили об этом.

— Не поговорили, — неосознанно вторю я.

— Да и ты страшно болела, — горько вздыхает она. — Не хочешь узнать, как там Игорь?

— Игорь? — встрепенувшись, переспрашиваю я.

— Да, как он, тебе не интересно?

Приподнимаюсь и сажусь в постели, поправляю растрепанные волосы.

— Он… он спрашивал обо мне?

Мама на миг опускает глаза, но этого достаточно, чтобы понять, что… он не спрашивал обо мне, а значит — не хочет меня видеть. Всё еще. Слезы буйно рвутся наружу, но я запрещаю им течь.

Она поднимает сочувственный взгляд и говорит:

— Алекс, он потерял семью. Андрей был его единственным родным человеком, а теперь… у Игоря никого не осталось.

— У него есть я, — возражаю я.

— Да, ты права. У него есть ты. Но ты должна понимать, что боль от потери близкого человека так просто не проходит. К тому же, как я поняла, сестра Игоря перед смертью поручила Андрея ему, чтоб он позаботился о нем.

Если я сейчас открою рот и заговорю, то из глаз рекой хлынут слезы. Не знаю, как они взаимосвязаны, но это так. Поэтому просто беззвучно киваю, больно кусая изнутри слизистую щеки.

— Алекс, он чувствует вину. Он корит себя за то, что не смог уберечь родного племянника, думает, что…

— Я понимаю это, мам, — не выдерживаю я. — Я очень хорошо его понимаю, — делаю судорожный вдох. — Ему больно, он… — еще один прерывистый вдох, — думает, что подвел ее. Свою сестру. Но, мам, я так хочу ему помочь. Я хочу быть рядом с ним, но он не позволяет мне.

У меня дрожат губы и мокнут потихоньку щёки.

— Милая, — она обнимает меня, — всё пройдет, вот увидишь. И у вас с Игорем всё наладится.

— А если нет? Мам, а что, если нет и он бросит меня?

— Ну что ты, он же любит тебя. Знаешь… любовь — это константа, она становится ею, как только находишь родственную душу. А вы с Игорем как раз такие души, и вы нашли друг друга, — говорит она, заглянув в мои глаза. — Да и как он может оставить тебя, такую золотую девочку?

— Мам, эпитет неудачный, — бормочу я, выбравшись из объятий.

— По-моему, в самый раз. — Она мягко улыбается. — По пироженке, а?

Мотаю головой: «Нет».

— Давай, — уговаривает мама, коснувшись моей кисти. — Ты уже несколько дней ничего не ела. Исхудала совсем. Да и Новый год стучится… Я принесу?

Неуверенно открываю рот, но… она уже бежит к двери, и через секунды три звучные каблуки, мчащиеся по ступенькам вниз, доносятся до моих ушей. А меньше, чем через минуту, мы уплетаем мамины фирменные новогодние пирожные…