Чтение онлайн

Однажды во время выборов мы ездили с концертами по избирательным участкам. Атмосфера в день выборов была праздничной, что означало наличие повсеместно выпивших и продолжающих выпивать людей. Праздновали нерушимое единство партии и народа, удобство отсутствия выбора (не надо думать) и повод выпить (без повода в Союзе не пили, так как поводов было более чем достаточно). Нам выдали смокинги, манишки и бабочки. Артисты.

Избирательный участок располагался в школе, в актовом зале которой нам предстояло выступать. Народ заходил и выходил непрерывно. Придут, проголосуют, то есть бросят в урну бюллетень, не читая и не вычеркивая, что, кстати, очень удобно, заглянут в актовый зал, посидят пять минут для приличия или от нечего делать (может быть, выпить не с кем) и уходят. Еще и холодно. И вот заходят две девушки, очень симпатичные. Нам любые девушки показались бы симпатичными, но эти и в самом деле были очень симпатичные. Сидят и не уходят, на нас поглядывают – живые артисты в смокингах как-никак. Одна, мне кажется, на меня. Мы все приободрились и приосанились в надежде познакомиться. Но надеялись мы, как оказалось, друг на друга. Никто из нас не решился подойти к ним. А они ждали. Это было очевидно. Им было скучно, они поглядывали на нас и улыбались, но ни один из нас так и не решился. Вот что нас и объединяло – робость. Другие ухаживали за девушками, а мы играли в ансамбле баянистов.

Потом я даже встречал ее иногда. Мне кажется, она узнавала меня, но я так и не отважился подойти – уж очень был робкий. В последний раз я встретил ее в троллейбусе через несколько лет. Я учился в университете и уже не был таким робким. Очевидно, и она ехала домой после занятий. Я оказался с ней на одном сидении, и мы ехали минут двадцать. Было жарко, я что-то брякнул про жару, она поддержала и ждала, что я продолжу, но я так и не смог. Это уже была не робость, а патология какая-то. Осталось у меня «Я помню чудное мгновенье…». Часто бывает, что говоришь человеку: «Пока», а потом оказывается, что расставался навсегда.

Мы окончили школу. Ансамбль распался, и больше я баян в руках не держал. Когда мне было уже под сорок, я вдруг стал поигрывать на пианино – оно, как в пьесах Чехова, стояло и стояло себе в квартире родителей Макпал (моей жены), и вот выстрелило. Ее увезли в роддом, а я пообещал к ее возвращению исполнить «Осеннюю песнь» Чайковского. Она не поверила, так что пришлось напрячься. Так и пошло – то разберу что-нибудь по нотам, то подберу понравившуюся мелодию. Даже не знаю, зачем – призвания нет, и мне по-прежнему, как и в музыкальной школе, приходится заставлять себя садиться за инструмент.

Произведение искусства должно возбуждать чувства через построение интерпретации, то есть через интеллект. Если изображение обнаженной женщины возбуждает мужчину непосредственно, то в произведении искусства он должен увидеть эту женщину. Таким образом, высокое чувство – это когда «стоит» на абстрактную женщину. Вероятно, при серьезном отношении к развитию музыкального слуха и абстрактного мышления можно получать удовольствие и от серьезной музыки, в которой нормальный человек уловить мелодию не может, и от абстрактной живописи.

Поп-культура отличается от высокого искусства простотой формы и выразительных средств. В ней нет теорий, поэтому произведения поп-культуры не вызывают различных интерпретаций, они вызывают схожие чувства у массы людей, непосредственно воздействуя на их нервную систему. Например, простые эстрадные мелодии в мажорной или минорной тональности вызывают простые ощущения радости или грусти, часто ассоциированные с состоянием влюбленности. Поп-культура всегда банальна, но она действует непосредственно на чувства и доставляет удовольствие, особенно, если это сделано профессионально.

Связующим звеном между искусством и поп-культурой является классика. Выдержавшие испытание временем произведения и способы их создания становятся классическими. Перевод направления в искусстве в разряд классического означает, что его развитие достигло высшей точки, и дальнейшая работа в этом направлении бесполезна (например, музыка и живопись XIX века), поэтому современникам всегда приходится искать новые направления, а конкуренты классикам появиться не могут.

Достижения классики становятся обязательными для изучения и в том или ином качестве используются новыми художниками в создаваемом ими новом искусстве, а наиболее яркие произведения становятся основой поп-культуры, например, в популярной музыке всегда используется гармонический лад и явственно проступают классические мелодии.

Необходимость через мораль определяет, что такое хорошо и что такое плохо с точки зрения общественных интересов, поэтому она всегда является в каком-то смысле цензурой. Цензура начинается с набедренных повязок и ограничений на изображение обнаженного тела и секса.

Скрытые в повседневной жизни вещи скрываются и в языке. Если гениталии неприлично показывать, то неприлично их и называть. Запрет на демонстрацию и обсуждение гениталий становится частью морали, естественным обязательным обычаем, который соблюдается, потому что так принято. Если скрыты гениталии, то естественно скрывается и то, для чего они предназначены, – акт зачатия и слова, обозначающие акт зачатия, становятся неприличными. Поскольку удовлетворение основного инстинкта заканчивается оргазмом, оргазм, а затем и любое удовольствие становятся аморальными.

Стремление к удовлетворению основного инстинкта удваивается, утраивается и т. д. Энергия, предназначенная для акта зачатия, вызывает расстройство нервной системы и находит выход в воображении, с чего и начинается искусство. Затем цензура распространяется на все сферы человеческой жизни и становится политической – запрещаются не только секс и насилие, но и инакомыслие. Жесткая цензура, как ни странно, способствует развитию основного принципа искусства – представление предмета теорией, допускающей различные интерпретации. Для того чтобы обойти цензуру, художник за официальной интерпретацией скрывает запрещенную.

Рано или поздно разумное регулирование процесса воспроизводства превращается в пуританские нормы жизни, а система разумных ограничений превращается в тюрьму.

Подавление основного инстинкта снижает все жизненные стимулы, и общество деградирует. Природа реагирует на это движением за свободу в жизни общества, которому, как правило, сопутствует движение за свободу отношений между полами. Свободный художник прежде всего нарушает табу на изображение обнаженного тела, которое становится символом свободы в искусстве. Сексапильность доминирует везде, а откровенность женщины в одежде отражает уровень свободы в обществе. Скрывать нечего, все можно выразить прямолинейно, искусство в условиях свободы опошляется.

Вершиной либерализма в отношениях между полами является так называемая «сексуальная революция», которая сопровождается проституцией, порнографией и другими пороками. Эта революция, непрерывно возбуждая основной инстинкт, ведет к его уничтожению. Тогда срабатывает инстинкт самосохранения общества, и мораль снова правит бал – вводится цензура, запрещается проституция, жестоко наказывается сексуальное домогательство. Маятник свободы сексуальных отношений отклоняется в средневековое ханжество. И так далее.

Мода

Мода – это не только одежда. Мода диктует нам, что одевать, как строить дом, интерьер, что читать, какую музыку слушать, каких женщин любить (и вообще, женщин ли). Например, 175, 90-60-90 – модные пропорции. Многим нравятся более пышные формы, но это не модно, поэтому пышки исчезают.

Кривые ноги при росте 175 смотрятся иногда вполне нормально. В нашей молодости кривые ноги не были популярны, и один мой приятель, влюбленный в девушку с не очень прямыми ногами, убеждал нас, что кривые ноги, конечно, не очень хорошо, но кривизна бывает и привлекательной. Естественно, у его девушки кривизна была привлекательна, других критериев он привести не мог. На самом деле, она была просто приятной во всех отношениях, так что про ноги какое-то время можно было не вспоминать. Но мы-то знаем превратности любви – сегодня недостатков нет, завтра будет раздражать даже вздох в соседней комнате, а стройные ноги станут пределом мечтаний. Так что я думаю, что все дело в радиусе кривизны, точнее, в отношении этого радиуса к росту.