Чтение онлайн

С одной стороны, деньги и евреи – понятия неразделимые. Евреи собрали столько денег, что из касты гонимых превратилась в касту избранных. Деньги и определили масштаб антисемитизма, какой не могла вызвать ни одна другая причина – ни этнические признаки, ни территориальные разногласия, ни религиозные противоречия. Все остальные приписываемые евреям злодейства являются лишь следствием. Роль денег в современном мире трудно переоценить, очевидна и миссия евреев в становлении мировой финансовой системы.

С другой стороны, и Иисус Христос, и Карл Маркс, и вожди Великой Октябрьской социалистической революции, и многие другие моралисты по происхождению были евреями. Таким образом, одни евреи ратуют за коммунизм и, соответственно, общественную мораль, другие обогащаются индивидуально любым способом. Евреи одними из первых поняли, что любые деньги должны быть оправданы моралью, а за нарушение морали всегда можно заплатить. За эту двойственность – всегда богаты и всегда почему-то правы – их и не любят. Успехи в науке, искусстве и т. д. являются естественным следствием отношения евреев к деньгам и морали.

За более чем две тысячи лет еврейская кровь разнесена по всему миру. Это кровь выживаемости. Они до сих пор отличаются и, более того, даже минимальное наличие еврейской крови чувствуется. Основной эффект достигается движением – территория не ассимилирует двигающихся. Другая сторона вечной миграции – вряд ли можно найти чистокровного еврея. Не может быть и речи о чистоте еврейской нации – в быту к евреям относят потомков смешанных браков евреев по любой линии, независимо от их гражданства, фамилии и даже этнических признаков. В результате смешения с местными народами евреи вобрали в себя свежую кровь всей планеты.

Но любое явление рано или поздно кончается – достигнув расцвета в двадцатом веке, еврейство исчерпало себя. Черту подвело создание государства Израиль. Евреи получили возможность стать обычным оседлым народом, и многие воспользовались этой возможностью. Но те, кто переселился в Израиль, уже не являются евреями в традиционном понимании. «Нормальные» евреи достаточно хорошо устроены там, где живут, называясь русскими, англичанами, американцами и кем угодно, составляя, по сути, касту космополитов, в которой корни и этнические признаки не имеют решающего значения. Израильтяне – это не евреи, это люди, которые не смогли стать евреями. Каждый народ имеет своих «евреев», и среди израильтян «евреев» не больше, чем в любом другом народе.

Миссия выполнена. Когда-то приверженность религии и обрядам сплотила их и спасла, но сегодня большинство из тех, кто чего-то добился, не соблюдают обряды. Гонения заканчиваются. Экстремальных условий выживания больше нет. Когда-то евреи были одним из народов, населявших Землю, то есть евреев в принятом сегодня понимании не было – не было особого, богом избранного народа с особой миссией. Когда-нибудь человечество будет однородным этнически, и никаких народов, в том числе и евреев, не будет. На этом можно поставить точку в еврейском вопросе. Чем меньше обращать внимание на неприятность, тем быстрее она рассосется.

Мое отношение к евреям

Я отношусь к евреям так же, как и большинство людей: во-первых, с инстинктивным подозрением, связанным со свойственными или приписываемыми им хитростью и жадностью, во-вторых, с известной долей зависти к их успехам в интеллектуальной деятельности, и особенно к деньгам, которыми они обладают, в-третьих, в большинстве случаев нахожу с конкретными их представителями общий язык и со многими дружу. Я не верю во всякую чушь типа протоколов сионских мудрецов или кровь христианских младенцев, но согласен, что евреи имеют особые качества, выработанные тысячелетними гонениями. Думаю, что если какой-нибудь народ выселить сегодня с его территории, рассеять по миру и гонять две тысячи лет, то результат получится аналогичный. Нынешние евреи пожинают плоды этих тысячелетних гонений.

Любой антисемит обнаружил бы во мне еврейскую кровь. Мой дед по материнской линии – Ефим Иванович Блинов. Стало быть, Ефим – главное подозрение. И мама, и тетки (ее сестры) уверяют, что евреев в роду не было. Во всяком случае, даже если дед знал, то он унес тайну в могилу. Он умер, когда мне было лет девять, и я тогда еще не знал, кто такие евреи, и уж тем более мне и в голову не могло прийти спросить его об этом. В то время (середина 50-х) все были русскими. И даже я – Вова Блинов, похожий на стопроцентного казаха, как потом выяснилось наполовину кореец (в корейской половине евреев точно не было).

Бабка (по линии мамы; по корейской линии отца ни про деда, ни про бабку я ничего не знаю и, видимо, уже не узнаю никогда) – Прасковья Ивановна Коннова. На бабку достаточно посмотреть, чтобы рассеять все сомнения в том, что она действительно русская. Дед был из бедноты, а бабка – из кулаков. По настоянию деда они начали мигрировать в Казахстан в начале века и с каждым годом продвигались все дальше и дальше. Так они оказались в Кзыл-Ординской области, где и осели (мама – уроженка Кзыл-Орды). Дед работал механиком на водокачке, и они были единственной русской семьей среди казахов. Интересно, что старшая сестра бабки, которую дед очень не любил, каждый год навещала их, приезжая из Батраков и как-то находя их. Дед имел коляску с лошадьми и все то время, которая сестра бабки гостила у них, вечером уезжал на коляске на станцию, напивался вдрызг и потом долго гонял возжами всю семью. Вообще, выпить он любил очень сильно, а, напившись, становился буйным и неуправляемым. Эти качества в той или иной мере присутствует во всех его потомках.

После смерти бабки в 1952 году дед переехал доживать к средней (любимой) дочери в город Вятку (тогда Киров), присмирел и умер в 1956. Мы с мамой ездили к ним в Киров дважды на поезде через Москву по пять суток. Я был у него любимым внуком (возможно, потому что все остальные его внуки были много старше). К моему приезду он откладывал свою пенсию и тратил ее на меня. Особенно мы любили ходить в цирк – в Алма-Ате в то время цирка не было.

Вообще, это были замечательные поездки. Дядя Сережа (муж тети Веры) работал в обкоме партии, видимо, на приличной должности, так как у него была персональная машина. Мы ездили за грибами и ягодой, катались на пароходе и т. д. и т. п. Там я начал слушать репортажи о футбольных матчах (футболом я бредил, а Вадим Синявский не мог никого оставить равнодушным), середина 50-х была порой расцвета «Спартака», а поскольку к тому времени я и книгу прочел, то, естественно, я стал болеть за «Спартак». За «Спартак» советские люди болели из необъяснимой любви, поэтому фанатично, как и все, что делается без рациональной причины. Болельщики других клубов могли более или менее объяснить свою привязанность (местожительство, милиция, армия, завод, игроки, даже игра и т. д.), у спартаковских болельщиков объяснение одно: «Спартак» – чемпион, по определению. В конце концов, я назвал младшего сына Спартаком и успокоился, но до сих даже если смотрю футбол по телевизору (а это бывает очень редко), то только матчи с участием «Спартака».

Тетя Вера, средняя сестра, по общему мнению, была похожа на еврейку; более того, муж ее, Сергей Алексеевич Корин, был, очевидно, евреем. За евреев можно принять двух маминых любимых племянников (детей самого старшего брата мамы, Александра, и тети Шуры, которую можно было принять за еврейку). Сам дядя Саша много пил и послевоенную часть жизни (всю войну он был в Иране) провел по тюрьмам, где и умер или был убит. Я видел его однажды. После очередного освобождения, году в 1957-м, он приехал к нам в Алма-Ату. У нас тогда гостила тетя Клава и после демобилизации работал на заводе младший его сын, Жорка. Жорка был в то время красавец, высокий брюнет, 183 см роста, спортсмен, хулиган в детстве (его даже лишили аттестата зрелости из-за двойки по поведению), девушки на нем висли. Тогда вышел фильм «Тихий Дон», и Жорку ставили рядом с афишей, чтобы подчеркнуть его сходство с Мелиховым – Глебовым. Судьба его просто не удалась. Дядя Саша был одет в телогрейку и сапоги. Жил у нас три дня, по вечерам играл с Жоркой в шахматы (я еще удивился – по его виду никак нельзя было сказать, что он умеет играть в шахматы). Потом он завербовался куда-то на рудник или завод в Джезказган, и больше его не видели. Он написал тете Клаве письмо, освободившись в очередной раз, что-то типа: «Хотел еще раз начать новую жизнь, но не получилось – опять все пропил. Прощайте, больше беспокоить не буду». И действительно, до самого извещения о смерти где-то не то в лагерях, не то в тюрьме, никто ничего о нем не слышал.

Его старший сын, Юрий (надо сказать, что и Юра, и Жорка дружили с моей мамой с детства), был очень умный и серьезный. Всегда хорошо и ровно учился, серьезно играл в шахматы, защитил диссертацию по теоретическим основам электротехники, был секретарем парторганизации крупнейшего вуза Ташкента, и в 36 лет повесился. Никто толком так и не знает, из-за чего. Женился он на своей студентке, его жена с нами не общалась, я даже с ней не знаком. Говорят, пил сильно.

Мама и ее любимый брат Владимир, погибший на войне, были белокожие (это унаследовал и я: всегда сгорал на солнце и всегда «облазил») и светловолосые в бабку. Так что из всего вышеописанного следует, что еврейская кровь во мне, может, и есть.