Чтение онлайн

Все помнят, что Сарфатти – фашистка первого призыва, но она умелый манипулятор: теперь она утверждает, что подвергалась политическим преследованиям, что Муссолини изменил и продался немцам. Часть еврейской общины верит в это и организует Маргарите несколько лекций в университетах и колледжах. Балабанова в ярости, она возмущена приемом, оказанным давней сопернице. Она пишет Сальвемини, предлагая ему подписать обращение-обвинение, в котором будет сказано, что Сарфатти выставляет себя жертвой фашизма. Но профессор из Мольфетты отвечает, что это ничего не даст: все скажут, что это просто свара между итальянцами. Гораздо лучше мобилизовать на это группу евреев и американцев: «Если что, мы, итальянцы, могли бы вмешаться позже, чтобы подтвердить своими показаниями обвинения в ее адрес»[563].

Кампания против Маргариты удалась. Американские власти посчитали ее персоной нон грата и не стали продлевать ей вид на жительство. Сарфатти переехала сначала в Монтевидео, а затем в Буэнос-Айрес, где прожила до 1947 года. Наконец она вернулась в Италию и продолжила писать о своем прошлом и об Анжелике, «истеричке», «грязной уродке-калмычке с бесформенным телом», но при этом «революционерке, изумительно красноречивой и говорящей на шести или семи языках»: «Когда она говорила, у вас загоралось сердце, и вы смотрели на ее лицо. На котором только и видно было, что пылающие огнем глаза, то ли от энтузиазма, то ли от негодования. Для нее не существовало золотой середины». Маргарита признает, что была «недальновидна», когда недооценила силу и мужество Балабановой.

Это наше время романтических и трагических событий приведет ее в Италию, когда она снова бежит – из сталинской России, чтобы возглавить здесь поход социализма против коммунизма. Это она-то, экстремистка! <…> Худенькая восьмидесятилетняя старушка, на шумном митинге спокойно заявила коммунистам: «Вы напрасно шумите, я решила говорить и буду говорить»[564].

В 1938 году издательство Harper and Brothers выпустило автобиографию Анжелики «Моя жизнь – борьба». Однако ей пришлось ждать 1943 года, чтобы опубликовать свои стихи[565]. Анжелика не возлагала больших надежд на продажи этих стихов. Зато она ожидала успеха своих воспоминаний, которого не случилось. Книга оказалась провальной. Очень мало американцев откликнулось на «пропаганду» антифашистов, а итало-американцев и того меньше. Анжелика вынуждена была искать деньги и снова обратилась к Карлу Шлоссбергу. Письмо очень жалостливое, написанное от чистого сердца.

Дорогой товарищ,

вспомни, что на нашей последней встрече я просила тебя о помощи и ты обещал помочь мне… помочь нашему движению.

Мне, конечно, не надо тебе объяснять, ради чего я жила и боролась и ради чего я живу и борюсь до сих пор. Ты это прекрасно знаешь. Мне также не нужно объяснять тебе, как мне больно, что мою книгу не читают те, для кого я ее писала. Конечно, я прекрасно понимаю причину отсутствия интереса, но я также понимаю, что цена книги слишком высока, чтобы рабочие могли ее себе позволить. Это обстоятельство не зависит от моей воли и над ним я не властна. С другой стороны, новая шовинистическая волна, связанная с «успехом» Муссолини, представляет собой большую опасность для итальянских рабочих организаций. Поэтому было бы особенно полезно, чтобы члены профсоюзов ознакомились с правдивой информацией, содержащейся в книге «Моя жизнь – борьба». Неизвестно, удастся ли позже выпустить более дешевый вариант книги, когда нынешний будет распродан!

Я написала Антонини и переписывалась с Ромуальди. В результате Совет решил приобрести несколько экземпляров и рекомендовать их своим участникам. Прошу тебя, окажи содействие в этом же направлении!

Это еще не все. Мне, конечно, не нужно рассказывать, насколько велик мой личный вклад и приверженность итальянскому социалистическому движению и эмигрантам независимо от их происхождения. Но мои возможности, конечно, очень ограничены. Я остаюсь борцом и нонконформистом, но это не приносит финансового успеха. Я пишу, чтобы спросить тебя, есть ли надежда на то, что Итальянская социалистическая партия, партия, которая не идет на компромиссы и героически борется против шовинистического окружения и предательства партий Второго и Третьего Интернационала, может получить финансовую поддержку. Необходимость такой помощи появилась на прошлой неделе, когда я поняла, что не смогу своими силами спасти тех, кто вынужден уехать.

Мои товарищи предприняли необходимые шаги для Avanti! и для партии. И никто в своих письмах, подтверждающих эти экстренные решения, не упоминает о своих личных проблемах. Ни один из них! Только лишь из чувства ответственности и солидарности обращаюсь я к тебе с неофициальным письмом[566].

Глава двадцать четвертая

Максималисты сворачивают деятельность

Многие из итальянских товарищей, оказавшихся в черной дыре, которой стала Европа, находятся на фронте гражданской войны в Испании. Максималисты Балабановой выступают на стороне анархистов и социал-революционных бригад POUM[567], уничтоженных сталинистами и франкистами. Те, кто остался во Франции, голодают, они в полной растерянности. Из донесения фашистского шпиона Сончелли явствует, что в июне 1937 года швейцарская секция партии обратилась с посланием к товарищу Балабановой, «умоляя ее принять участие, вопреки ее воле, в съезде максималистской партии, так как на нем придется принимать важные решения. Швейцарская секция выступает против сотрудничества с коммунистами, пока те не прекратят нападки на Балабанову и товарища Консани»[568]. Анжелике совсем не хочется возвращаться. Ее товарищи чувствуют себя брошенными. Тот же Мариани, который во Франции исполняет обязанности секретаря, эмигрировавшего в США, признается, что «от нее ждали гораздо большего»[569]. Несправедливое замечание, возможно, продиктованное отчаянием.

В европейском аду взоры дуче по-прежнему устремлены на Анжелику. Последняя информация о ней приходит в Рим от Консани, обвиненного коммунистами в шпионаже. Она датирована 22 ноября 1937 года и поступила из Лондона. Номер 51 пишет, что он получил письмо от Балабановой. Она рада известию, что он переехал в Англию: «Таким образом ты укрылся от мести сталинистов». Она советует ему остаться в Англии и быть «очень настороже, потому что такие убийцы способны на все». Она говорит, что ей очень жаль партию и товарищей, которые «вновь осиротели»: «Кто знает, увидимся ли мы еще, в такие-то времена!». Но она больше не хочет возвращаться во Францию, «потому что там она слишком много страдала»[570].

Немногие социалисты, все еще держащие флаг ИСП, не имеют денег даже на то, чтобы встречаться в кафе Caffe dei Due Emisferi. Они изредка выпускают номера Avanti! где теперь рядом с заголовком красуются знаменитые высказывания Маркса, Ленина и Балабановой. В номере от 4 апреля 1937 года есть такое: «Путь один, мы несем свой крест, и его невозможно сократить ни остановками, ни передышками. Цель у нас одна. Нет никого более одинокого, чем мы, на трудном пути к торжеству социализма. Вперед, товарищи, с ИСП за ИСП!»[571] Но, несмотря на все невзгоды, внутренняя борьба не прекращается, подпитываемая в основном фашистскими шпионами. Главный ее вдохновитель – все тот же Консани. На съезде 1937 года он вносит предложение, поддержанное письмом Балабановой, против прокоммунистической фракции Семераро-Бачигалупи. А в Avanti! он печатает ответ газете коммунистов Il Grido del Popolo, которая неоднократно предупреждала социалистов о том, что у них на груди пригрелась змея. Консани защищается, называя противников «презренными пропагандистами». И пишет, что в газете Avanti! которая благодаря ему «в полном порядке», никогда не публиковались «шпионы, пойманные с поличным, признавшиеся бандиты и обычные головорезы, чьи имена ему известны, а также вся их деятельность, о которой он готов написать, если кому-нибудь доставит это удовольствие»[572].

Ничего не подозревающая Балабанова в восторге от того, как Консани справился с нападками коммунистов, и пишет ему письмо с похвалой «энергии, с которой Консани служит партии»: «Я считаю, что это очень уместно, именно сейчас, когда против нее ведется ожесточенная борьба». Тем временем Консани хвастается главе политической полиции Микеланджело Ди Стефано, что ему удалось установить контроль над тем, что осталось от бедной и разбитой максималистской партии. Он передает ему список членов партии и их контакты с оставшимися в Италии антифашистами. Среди членов партии и Анжелика Балабанова, все еще числящаяся по адресу: рю-Бломе, 78, где «в настоящее время не проживает»[573].

В июне на съезде победило течение, к которому принадлежала Балабанова. Назначается его руководство: Анжелика Балабанова (директор Avanti! и секретарь партии) и Мариани (политический секретарь). В административной комиссии – три шпиона: Талатин, Консани и Делаи. Фракция Семераро и Бачигалупи перешла на сторону ХДП[574] Италии. Максималистская группа окончательно упразднена. Опасаясь мести коммунистов, Консани уезжает в Лондон. Из Нью-Йорка Анжелика посылает двадцать долларов для Avanti!. Через несколько месяцев – еще десять: это последний взнос. В сообщении за подписью Франко говорится, что «деятельность партии почти полностью приостановлена»[575].

1938 год. Адольф Гитлер вторгается в Австрию. Муссолини принимает расистские законы и связывает свою судьбу со страшной нацистской Германией. Те, кто может, бегут в США или Францию, но даже здесь атмосфера накалена. Максималисты боятся, что их архивы будут разграблены, и уничтожают всю документацию. Списки членов и товарищей, оставшихся в Италии в подполье, отправляются Балабановой, которая будет служить центром связи.

В эти дни решается судьба миллионов людей. В 1939 году, после вторжения нацистов в Польшу, Берлин и Москва подписывают пакт о ненападении, что вызывает недовольство и возмущение итальянских социалистов, вступивших в союз с коммунистами в рамках антифашистского фронта. Балабанова, можно сказать, предвидела это. Очень бурно реагирует Сарагат[576], а Ненни пишет для Il Nuovo Avanti довольно мягкую статью о КПИ, которая сразу же вступила в союз со Сталиным[577]. Это стоит ему поста директора газеты. Модильяни даже хочет его выгнать, но на его защиту встают Сарагат и Бруно Буоцци. Хотя Ненни и проголосовал против, новая исполнительная группа социалистов утвердила документ, в котором говорилось о «моральной несовместимости» с итальянскими коммунистами, являющихся «ополчением на службе у русского государства, которых удерживает вместе либо фанатизм, либо коррупция». С КПИ «невозможно заключить какой-либо договор, основанный на доброй воле договаривающихся сторон, заключить какой-либо союз, так как она может в любой момент изменить своим обязательствам и даже перейти в стан врага, если получит приказ из Москвы»[578].