Чтение онлайн

Трое мужчин наблюдали, как я встал и подошел к окну. Начался дождь, и я не сразу понял, что это не он, а слезы, навернувшиеся на глаза, затуманили мой взор. Даже в конце жизни, когда моя репутация вызывала у него серьезные сомнения, Билл продолжал заботиться обо мне. Разве можно было желать чего-то большего? Он был удивительным человеком, и я еще раз с горечью осознал, что должен был лучше относиться к нему.

Обернувшись, я взглянул на Финбара, и он передал мне все документы, подписанные и скрепленные печатями.

– Мои поздравления, – сказал адвокат. – Теперь вы владелец одной из лучших в мире коллекций современного искусства.

И вот теперь, сидя в одиночестве в дешевой гостинице на окраине Бодрума, я писал завещание. Мне надо было решить судьбу настоящего сокровища – драгоценных полотен, за которые многие хранители музеев отдали бы жизнь.

Коллекция Билла оставалась фактически нетронутой. Хотя я и провел много времени в тишине чайного склада, бродя среди высящихся стеллажей с картинами, иногда снимая, чтобы рассмотреть, какую-нибудь мастерски выполненную работу, которую никто не видел вот уже многие десятилетия, я так и не продал ни одно из полотен. Картины были частью Билла, и мое отношение к ним, как и к богатству, которое они составляли, было слишком трепетным, чтобы торговать ими.

Вопросом, как распорядиться наследством в случае смерти, я не мучился. Ответ не раз всплывал из глубины сознания, словно пузырьки кипящей жидкости.

Я написал в Музей современного искусства в Нью-Йорке письмо, в котором сообщал, что готов передать сто полотен на их выбор – при условии, что те будут выставлены в постоянной экспозиции. Я уведомлял также, что музею, кроме того, будут подарены рисунки Раушенберга ин-фолио, которые много лет назад стали поводом для нашего с Биллом визита в Страсбург. Подробно описав фотографию женщины в крестьянской одежде, идущей вместе с детьми в газовую камеру в лагере смерти Натцвайлер-Штрутхоф, – тот самый снимок, воспоминания о котором столько лет навязчиво преследовали меня во сне, – я попросил, чтобы музей приобрел ее копию.

Остальные полотна и склад, на котором они хранились, согласно моему завещанию, следовало продать, а вырученную сумму перевести на счет приюта для цыганских детей-сирот имени Уильяма Дж. Мердока.

И вот я добрался до самой трудной части своего послания. В заключение я просил администрацию Музея современного искусства смонтировать у входа в галерею, где будут размещены эти сто картин, небольшую экспозицию. Она должна будет включать рисунки Раушенберга, копию фотографии из лагеря смерти и следующее посвящение: «Передано в дар жителям Нью-Йорка в память о Билле Мердоке, который…»

Я долго сидел в тишине, потом отложил ручку в сторону. Не знал, что написать дальше, не мог подобрать достойных слов, чтобы отдать дань уважения памяти Билла. Я вспоминал, как мы ехали через сосновый лес в Вогезских горах, ощущал гнетущий ужас газовой камеры, вновь чувствовал, как сильная рука Билла сжимает мою ладонь, видел счастье в его глазах, когда он смотрел на меня сверху вниз. Внезапно мне в голову пришли слова, которые бы много значили для моего приемного отца: «Передано в дар жителям Нью-Йорка в память о Билле Мердоке его любящим сыном Скоттом».

В конце завещания я назначил своими душеприказчиками Финбара Ханрахана, адвоката с Парк-авеню, и Джеймса Бальтазара Гросвенора, президента Соединенных Штатов. Пусть уж первое лицо государства окажет такую услугу человеку, которому суждено умереть за свою страну.

Набрав номер портье, я услышал сонный голос дежурившего сегодня юного клерка и пригласил его зайти в мой номер. Не дав парню возможности прочесть содержание документа, я попросил его засвидетельствовать достоверность моей подписи. Я запечатал письмо, адресовав его Финбару, после чего вложил в другой конверт, на котором написал имя Бена, и приложил записку: «В случае моей смерти прошу Вас после возвращения в Нью-Йорк доставить данный документ по назначению».

Сунув все это под дверь темной комнаты Бена, я вернулся в свой номер, сбросил ботинки и лег, не раздеваясь, на постель. В тишине ночи мне вспомнились строчки стихотворения, ни названия, ни автора которого я не помнил:

Жизнь – это долг. И как любой солдат, идущий в бой, я размышлял о том, что ждет меня впереди. По правде говоря, я не думал об успехе или славе. Просто надеялся, что выполню свои обязанности с честью и достоинством.

В одиннадцать часов утра на небе не было ни облачка – тепло не по сезону. Кумали приехала точно в назначенное время.

Я ждал ее на тротуаре у гостиницы, облачившись в кроссовки, слаксы и летнюю свободную рубаху – самый подходящий вид для пикника. Беретта была засунута сзади за пояс брюк, главным образом для декорации, как часть легенды о не знающем сомнений тайном агенте. Я знал, что пистолет меня не спасет: скорее всего, вывалится, когда на меня набросятся. Слаксы я выбрал из-за широких карманов: в один из них я поместил свое главное оружие, которое легко мог схватить в нужный момент. Я шел расслабленной походкой, слегка наклонившись вперед.

Черный «фиат» остановился, и я увидел, что Кумали одна. Если я нуждался в подтверждении того, что на самом деле происходит, то только что получил его. Широко улыбаясь, я подошел к передней пассажирской дверце. Она оказалась заперта. Кумали показала жестом, чтобы я занял место на заднем сиденье. Наверное, это нормально для мусульманской женщины – везти мужчину навстречу смерти, но ни в коем случае не садиться с ним рядом.

Открыв заднюю дверцу, я залез в машину и спросил:

– А где малыш?

– Это экскурсия для школьников младших классов, – ответила Кумали, – и я разрешила ему ехать вместе с детьми. Мы встретимся с ними на месте: мальчик хочет похвалиться своим американским другом.

Кумали была хорошим копом, но, играя роль, подобно актрисе, слишком много думала о своих репликах и казалась неестественной.

– Что за экскурсия? – поинтересовался я, держась так, словно между нами были прекрасные отношения.

– Археологическая. «Плавающие руины», как зовут их дети. – Она рассмеялась и, кажется, немного расслабилась. – Интересное место, надеюсь, что вам там понравится.

Я в этом сильно сомневался.

– Далеко отсюда?

– Приличное расстояние, если ехать на машине, но я взяла напрокат прогулочный катер с полукаютой. Если вы не против того, чтобы побыть немного палубным матросом, получится намного быстрее, да и виды гораздо живописнее. Этим же путем мы привезем сына назад: он обожает катера.

Их замысел был мне понятен. Машину преследовать легко, а катер – почти невозможно: слишком широкий обзор и нет транспорта, за который можно спрятаться. Этим людям надо было знать наверняка, что мне никто не поможет.