Чтение онлайн

Горенштейн "меняет" не только орудие убийства. Он "меняет" место убийства, а также "производит обмен" секретаря Троцкого на красивую секретаршу, которая, конечно, нравится Троцкому. Между тем, Рамиро влюбляется в секретаршу, которая тоже влюбляется в Рамиро, горячего испанца с черной повязкой на голове - свидетельство ранения, полученного в боях с фашистами. Я где-то читала высказывание Рудольфа Штайнера об определенном типе террориста (речь шла, кажется, о провокаторе Азефе), обладающего невероятной животной энергией при полном отсутствии воли. Эта "разновидность" ("вид" или "подвид" террориста) неспособна действовать самостоятельно. За таким террористом всегда стоит некто другой. Сам же террорист выглядит, однако, инициативным, мужественным, многозначительным, загадочным и, как правило, нравится женщинам. Итак, секретарша Троцкого полюбила Рамиро.

Личный фактор постепенно вытесняет фактор идеологический.

"Лев Давыдович Троцкий, благодаря своей мужской слабости (вот где не выставишь охраны, и вот что понимал Котов), благодаря мужской слабости к молодым красивым женщинам, что свойственно многим некрасивым низкорослым пожилым мужчинам, благодаря этой слабости укрепил план Котова и подготовил свою гибель".

У организаторов теракта произошла, правда, неувязка. Вдруг наступило золотое время советско-фашистской дружбы, и в прессе замелькали такого рода фразы: "близорукие антифашисты!" Под знаком борьбы с фашизмом Троцкого убивать было уже нельзя - необходимо было срочно перестраиваться. Троцкого следовало убрать тихо, как бы подпольно, с уголовным уклоном, без идеологического шума и, тем более, без громогласных лозунгов, столь свойственных некоторым невоздержанным испанским юношам. Все это не так-то легко было внушить антифашисту Рамиро.

Выручил, опять же, бытовой момент (личный фактор): "Личное начало в политике и терроре - вот что необходимо для успеха, - сказал Горюн, - и это поняли в спецкомиссии по Троцкому".

Вот как произошло убийство. Троцкий, этот озорник, "приставал" на скамейке в саду к красивой секретарше. Она со слезами убежала, на ходу застегивая блузку. И вот Рамиро, который подстерегал Троцкого, чтобы убить его, и все никак не мог найти удобного случая, увидел убегавшую девушку с расстегнутой блузкой. Не задумываясь, он в гневе ревности бросился к Троцкому, который сидел в беседке, увитой зеленью и что-то писал. "Очевидно, сильная жара (которая помешала мне спрятать под одежду оружие) тут пошла мне навстречу и в виде компенсации заставила Троцкого покинуть свой кабинет и пренебречь осторожностью".

"Я не знаю, откуда взялся на песчаной дорожке небольшой садовый ломик, возможно, он был забыт садовником, а возможно, и подброшен судьбой (испанцы, даже материалисты, суеверны в удаче и в неудаче). Я схватил этот ломик и безрассудно шумно пошел, чуть ли не побежал к беседке. Но Троцкий настолько был увлечен работой, что поднял на меня глаза в тот момент, когда я занес ломик правой рукой, левой, для крепости удара, ухватившись за стойку беседки. Мы оба были испуганы, он понятно чем, я же возможностью неудачи, ибо ревность помогла мне решиться на действие, но когда я схватил ломик, то совершенно забыл обо всем и помнил только о механическом действии, которое должно было совершиться".

Рамиро удалось убить Троцкого. Он совершил, однако, серьезную тактическую ошибку: "Когда тело Троцкого упало, вернее, вяло сползло со скамейки, на которую он первоначально повалился, я крикнул в злобе:

– Смерть фашизму, - так что с этой фразой моему адвокату пришлось потом здорово повозиться, доказывая, что я был в беспамятстве от ревности и выкрикнул политический лозунг как обыкновенное ругательство".

16. Внучатая племянница Хрущева

Зимой 1997 года Горенштейн познакомился с Ольгой Лозовитской, дальней родственницей Хрущева. Настолько дальней, что генеалогического термина для такого родства не существует. Тем не менее, Ольга на удивление похожа на Хрущева. Фридрих решил для себя называть ее внучатой племянницей генерального секретаря. Так она, сама того не подозревая, была втянута в литературную игру.

Ибо тема Хрущева и хрущевской оттепели - ключевая в творчестве писателя, хотя сам Хрущев на страницах его произведений ни разу не появляется. Даже в политическом романе-детективе "Место" глава государства остается за кулисами, за сценой или смотрит весело из портретной рамы. В домах реабилитированных жертв сталинизма висят на стенах его портреты - "в капроновой шляпе и рубашке с широкой улыбкой на жирном крестьянском лице любителя простой и обильной пищи". *

______________ * Ф. Горенштейн, Место.

Личностью этого человека пронизан роман. Повсюду о нем говорят - на тех самых кухонках, где советская интеллигенция имела обыкновение решать важнейшие вопросы бытия, на вокзалах, в поездах, троллейбусах и трамваях:

"А анекдот слышали?
– сказала толстуха с янтарными бусами, и, еще не успев рассказать анекдот, она затрясла жирным своим бюстом.
– Хрущева, значит, возле мавзолея поймали: с раскладушкой туда пробирался... А то еще один: как найти шахту, где Хрущев в молодости работал...

– Да какой он там шахтер, - махнул рукой старичок, - помещик он... Из помещиков... Хотите коммунизм, говорит... Вот вам коммунизм... Вот вам голодуха..."*

______________ * Там же.

Однако, вернемся к "внучатой племяннице", как Фридрих мне ее представил,

несмотря на ее протесты. Горенштейн познакомился с ней в связи с идеей постановки пьесы "Бердичев" в драматическом театре имени Горького, когда-то ведущего театра ГДР, который и после объединения Германии остался верным "прорусскому" репертуару: то в нем ставят чеховскую "Чайку", то "Детей солнца" Горького. Собственно, хлопотала Ольга о своем друге - кинорежиссере Сергее Ашкенази, который должен был бы ставить пьесу, если бы идея осуществилась. А для этого были все предпосылки: главный режиссер театра был от "Бердичева" в восторге.

Ольга рассказывала, что Ашкенази привез в театр автора пьесы, который, однако, практически не принимал участия в переговорах и вел себя так, как будто бы не имел к пьесе "Бердичев" никакого отношения.

Вниманием его завладела Ольга. Видимо, она была в его вкусе: он вообще любил "русский стиль". Правда писатель вскорости сообщил Ольге, что предпочитает женщин помоложе, двадцатипятилетних. Он любил это подчеркнуть в разговоре с дамой. Любил он также щегольнуть успехом у девушек.

Так, например, вернувшись из очередной поездки в Россию, он рассказывал моему сыну об одном новом знакомстве.

Фридрих: Она из Саратова... Зовут Дарьей. Она на пять лет моложе... (Многозначительная пауза)

Игорь: Моложе вас?

Фридрих: Нет, вашей жены... (жене Игоря было тогда двадцать восемь лет)

Насколько это предпочтение молодым дамам соответствовало истине судить не могу, тем более, что Фридрих делился потом - опять же с моим сыном также и совершенно противоположными мыслями, распространялся о преимуществах зрелости и т.д.

Ольге Лозовитской Горенештейн показался очень интеллигентным, "похожим на профессора". Она рассказывала, что на нем был роскошный плащ мышиного цвета фирмы "Кэмел", а когда он снял его, то оказался в хорошо отутюженных брюках, так что весь его лоск и даже щегольство были ею восприняты как признак человека женатого, семейного.

Пока переводчик пьесы "Бердичев" Максимова за другим столом, на втором плане, вела переговоры, Фридрих завел беседу с Ольгой, "закидал" ее, как она вспоминает, вопросами: А кто вы здесь такая? А как ваша фамилия? А сколько лет вы в Берлине? А почему я вас раньше не знал? И наконец: а с кем вы живете?

Ольга, озадаченная тем, что драматург совершенно не принимает участия в устройстве "своих дел", ответила:

– Я живу с мужем, дочкой и собакой.

– А у меня дома только кот, - ответил Горенштейн, из чего Ольга справедливо заключила, что у писателя нет семьи.