Я побит – начну сначала! Дневники
Шрифт:
Валю убирают – кому-то она не нужна на свободе, или знает что-то, или… даже не знаю, что и думать, но ее убирают.
Скирда-Пырьева пустила слух, что это хлопочет Ю. Борисова, которая-де была любовницей Жданько, – но этого маловато, чтобы суд пошел на такое преступление. Нет – это домысел Скирды, но кто-то очень серьезный приказал Валю посадить.
Хочу завтра пойти к Трубину в РСФСР и к Емельянову в московскую прокуратуру. (Это все просто пугает!) Валя невиновна.
Монтаж идет с трудом. Ищу переход с сожжения на день рождения. Пока он многоступенчатый и малоэмоциональный…
Очень труден урок физики, но вполне преодолим.
Надо завтра доделать переход на день рождения и сделать отъезд. Далее останется финал (и переход на отъезд).
Сокращения идут слабо, в общей сложности сократил метров 150–200, это пока две серии, их и надо сделать; если же выйду на 3500–3400, надо просить утвердить их как две серии в порядке исключения.
1) Поговорить с прокатом. (Или не торопиться?)
2) Поговорить с Госпланом, с Минфином.
Может быть, подготовить письмо о том, что в иных случаях могут быть две серии по одному часу.
Монтировать – если брать сам процесс и усилия режиссера – легче средний материал. Урожай невелик, особенно беречь нечего, ибо потерять нечего, потому любой сбор благо.
Богатый (роскошный) материал, снятый щедро, с большим количеством находок монтировать очень трудно – надо сохранить по возможности все ценное и при этом не погубить целое.
Это, как оказывается, не так уж и невозможно, но трудно и трудоемко: нужна бдительность по отношению к материалу и, как ни странно, к себе. Важно не поддаваться ни сверхбережливости, ни сверхщедрости – дескать, много! А для этого необходимо: 1) критерий (закон); 2) время (проверка варианта); 3) стремление к целому.
Собственно, стремление к целому и есть критерий – но только в результате. Короче – не обязательно лучше. Монтировать надо кусками, строить целое. Надо определять подход к куску – а) подробный; б) проходной; в) акцентированный и т. д. Монтажный блеск – неточность: кусок может быть блестящим именно как проходной, и тут изящество в «раз-два». Другой – именно как подробный. А строить надо – смысл, а не сюжет. То есть сюжет (там, где он есть) должен развиваться вне всяких оговорок, но само развитие и его закон требуют точного знания его роли в строительстве восприятия, или напротив: можно оставить восприятие неизвестной величиной – и строить рассказ.
У монтажа есть стиль. В «Чучеле» эффектные склейки часто раздражают, как бестактность по отношению к содержанию.
Закон монтажа в «Чучеле» – необходимость, простота, ясность.
Почему-то раздражает повторение планов – бедность, искусственность, лучше обойтись, чем повторять планы.
Евтушенко я пригласил на просмотр очень непродуманно – он закомплексовал, покрылся пятнами и во всеуслышание «поздравил» меня с замечательной антифашистской картиной (в присутствии Карена) – вот заложил. И заложит еще всерьез. Я ему специально звонил на дачу, чтобы он этого не делал, – озлился, зло сказал, что не будет меня упоминать в «своих статьях», а наутро принес отзыв, хоть я его об этом вовсе не просил: куда мне его отзыв? [101]
101
Никакого зла картине Е. Евтушенко не сделал, но страх за «Чучело» был у Быкова велик, и не зря.
Картина идет к двум сериям сама, не спрашивая меня – «будем посмотреть».
Меня хотят свести с Мишиным (редактором журнала «Пионер») – хорошо бы открыть ему большую программу по детскому кино.
На 28.07.83 г., пятницу
Надо бы закончить монтаж своих поправок, сложить финал и новый сон – татар: как ее сон и его видения одновременно.
Леночка – слово хорошее, Очень хорошее слово, В нем хороша основа, Тут семя особое брошено! Лена – льняное имя, Тут не проста эстетика, Но это вам не синтетика, И не какая-то химия! Тут вам не просто растение, Лен – естество и прочность. Хотя в нем есть и порочность, Особенно в дни цветения!###
Уж очень сердце бедное стучит, Который день уж пульс сто двадцать! Наверное, не надобно бояться, Но будет жаль, коль сердце огорчит! Не надо, доброе мое, прошу – не надо! Ты у меня – приятель хоть куда, Мое богатство и моя награда, Что нам с тобой забота иль беда! Я так люблю, что ты не равнодушно, Что стало зрячим, сделалось судьбой, И боли человеческой послушно, И радости, что нам дана с тобой! Прости, что я курю, наверно брошу, Я обещаю, ты уж погоди, А то какой-то кашель нехороший, Дыхание со свистом, боль в груди! Пройдет, поверь! И будет все как прежде, Все по плечу нам, все, что мы хотим, А коли нет, так на одной надежде Продержимся, а жизнь не отдадим! Мы, друг, на самом интересном месте, Своей судьбы! И нечего тужить, В ладу бы только с совестью и честью, До остановки нам твоей прожить!06.08.83 г
В больницу ложиться не буду. Наоборот, с 07.08 закрыл бюллетень. С 8-го начинает щелкать счетчик монтажно-тренировочного периода.
Вчера, наконец, вставил эпизод «прошлого», не с «Татарского нашествия» – чисто конструктивно, место в фильме перед забиванием окон, точное – это место ее сна. Но в построении мысли эпизод занял, кажется, еще более важное место: место осмысления героями происходящего – вот что приводит их к главным поступкам: ее – к последнему прощению, его – к отказу от картин, русская традиция страдания и подвига. Это вдруг очень сильно. Но: 1) не снимает ли это удар по сердцу зрителя? 2) нет ли тут драматургической бестактности немедленной духовной победы обиженных (униженных и оскорбленных)? 3) нет ли тут дани кинематографическому интересничанию. 4) не банально ли это, как усилие? (Хотя бояться банальности – сегодня самая большая банальность.)
Встает вопрос: как быть с военной линией (деда), сам эпизод в голове, по-моему, сложился – он длиной в кадр: мытье окон, мытье стен и варки супа – все остальное наплывы: война, дом, ранение, смерть и т. д.
Неужели что-то еще может встать в фильм? Он же не резиновый!
Договариваться надо с Огановым, Лапиным и Афанасьевым – и тогда уже… к Зимянину и т. д.
…Читаю Бердяева «Русская идея». Начал с предубежденья, что встречусь с закомуфлированной политикой, но вдруг наткнулся на мерзкое восприятие Гоголя – теперь уже вообще не смогу воспринимать объективно, каждую мысль встречаю в штыки: русская особость от пространств? Тогда у грузин, живущих высоко, – высокое мышление, у прикаспийцев – низкое, у жителей ущелий – узкое. Национальный характер надо искать в конкретности момента идеи объединений, момента жизни духа, в момент самосознания и формирования нации – это их конкретность и существо национальных характеров, культур, мироощущения.
Русское – в сочетании свободы и рабства, в сочетании несочетаемого, в трагическом ощущении мира, в идее милосердия как единственного ответа.
Господин Бердяев ничего не понял в Гоголе, материнское знание человека он принял за нелюбовь к нему, и все то же желание то фрейдистов, то прочих «истов» путать личность Гоголя человека и Гоголя художника, гения человеческого духа, пришедшего в полемике с Белинским к провозглашению полного взгляда на вещине только в сфере высшего, но и мирского.
Дочитаю – доругаюсь. Но очень интересно о Белинском, о Герцене и очень интересно поглядеть на русскую мысль в целом – хотя бы и в таком изложении.
Стоп!
Идея познания «древа добра и зла» – идея отношения… не к цивилизации ли, не к знаниям на уровне оценки мира и обретения права на эту оценку?
Права пагубного на долгие времена полузнания и духовного несовершенства. Это действительно удаление человека из Рая животного мира. Рай – мир без сознания?