Чтение онлайн

— Почему бы и нет? Какое конкретно, дочка? Мало ли пророчеств блуждает по миру. И о конце света, и о падении королевств.

Не, ну на такие глобальные знания я не претендую. Мне бы с моими делами разобраться. Еще апокалипсиса не хватало. Да и смены власти тоже. Жить во время перемен, что может быть хуже? Тут я согласна с китайцами на все сто процентов.

— Я хочу знать, что говорится в пророчестве о Черном тумане, — поясняю я. — Ведь есть же такое?

— Есть. Тоже достаточно древнее.

— А как оно звучит?

— Ну, тебе это мало что даст, — улыбается Шамрис. — Изначальное пророчество на древнем языке, который мало кто уже знает. Рассказывают, что произнесла его великая пифия Глурисса. Его записали лестралем, чтобы сохранить для потомков. Значение рун сохранилось, так что более или менее понятно, о чем идет речь.

— И о чем же?

Я не могу скрыть своего нетерпения.

— Если попытаться прочитать руны, то это предсказание гласит так: «Когда появится звезда, когда прозвучат правильные слова и будут написаны правильные руны, когда иномирную душу отправят за грань, тогда навсегда закроется дверь, и Черный туман не будет более беспокоить живущих».

— А что за звезда?

— Полагаю речь идет об Эриоте, Весенней звезде. Она всегда появляется впервые над горизонтом в день весеннего равноденствия. Для нас это особый праздник, День Новолетия. И Эриот является провозвестником нового жизненного цикла. По преданию боги создали Холлин именно в этот день. Мир был создан идеальным, Тьма и Свет находились в полной гармонии, но впоследствии она была нарушена.

— Понятно. А что значит иномирная душа?

— Сложно сказать, — пожимает плечами жрец. — Лестраль передает лишь общий смысл, основную идею. Душа, не принадлежащая этому миру? Душа, пришедшая из другого мира? Вообще что-то другое? Кто знает.

— Вот всегда пророчества такие туманные и неясные, — жалуюсь я. — Нет чтобы сказать четко и ясно: такой-то имярек в такой-то день должен сделать то-то и то-то.

Жрец тихо смеется.

— Ты забавная, дочка. В тебе мало тьмы и очень много задора и веселья. Это жизненно необходимо нашему магу. Льерен слишком пал духом и слишком погрузился в отчаянье. Кто-то должен не дать ему окончательно кануть туда.

Мне кажется, что все это сказано с намеком, и жрец знает больше, чем говорит, но тут Шамрис встает, показывая, что время, отведенное мне, вышло.

Я иду по улице и размышляю над услышанным. Может, и правда моя судьба стать светочем для Льерена? А я была так жестока с ним вчера, так ранила его своими словами. А ведь у мага опасная работа. Он каждый день, можно сказать, ходит по лезвию бритвы. И если он еще не ушел за грань, то это просто чудо. А я так легко отказалась от этого чуда! Решила, что не смогу перенести потери. Но разве мы, люди, и так не знаем, что все дары в этой жизни временные? Разве мы не знаем, что наши близкие, самые дорогие нам люди могут в любой момент покинуть нас? И что? Разве кто-то отказывается от этих даров, думает о том, что получил их лишь на время?

Эмоции переполняют меня: жалость к Льерену, раскаянье, сожаление о вчерашнем, желание исправить свою ошибку.

Я быстро иду по улицам, решив, что не буду медлить и все выскажу магу, извинюсь перед ним за свою опрометчивость. Улицы мелькают, лица горожан кажутся калейдоскопом, не заслуживающим сейчас моего внимания.

Вот знакомый мрачноватый особнячок, от которого хорошо видна городская ратуша. Хрипловатый звон башенных часов торопит меня, намекая на быстротечность времени. Мне начинает казаться, что я опаздываю, и я почти бегу.

Мои ботинки выбивают дробь по ступеням, я вхожу в знакомый темный холл. Из-за закрытых дверей слышны возбужденные голоса. Замираю в предчувствии беды, но заставляю себя толкнуть створку двери.

Не менее шести пар глаз обращаются ко мне. Взгляд Льерена горит мрачным синим пламенем, и у меня екает душа.

— Вот же она, преступница! — раздается знакомый голос, в котором слышится торжество, смешанное с острой ненавистью. — Арестуйте ее немедленно, господин темный маг!

Меня, кажется, обвиняют

Льрен грохает кулаком по столу.

— Госпожа Пиерец! Только я решаю кого и когда арестовать! Попрошу замолчать!

Может, мне уйти? Как-то не вовремя я вломилась к магу. У него вон и народа понапихалось в комнату, как килек в банку. А мэр города почти такой же красный, как томатный соус в той самой банке. Малена смотрит на меня с вызовом, а ее подруга Эминия прячется за ее спину. И на ней шляпка с такой густой вуалью… Я едва сдерживаюсь, чтобы не захохотать.

— Ваша милость! — говорит Пиерец и обмахивается снятой с головы шапкой. — Моя дочь даже и в мыслях не держала указывать вам, кого арестовывать. Тем более вашу очаровательную невес…

— Ха! — не выдерживает Малена. — Невеста из протухшего теста!

— Что, завидно? — не могу промолчать я. — На бобах осталась?

— Ведьма! — вопит Малена. — Его милость околдовала! Рыжая, как все они!

— Поздравляю вас, соврамши! — хладнокровно цитирую я и снимаю капор с головы.

— Ты же рыжая была! — глаза Малены становятся размером с орехи. Не кокосовые, но близко.

— Закусывать надо, — говорю я и снимаю меховой плащ под ошарашенным взглядом дочери мэра.

— Я тебе сказать забыла, — шепчет ей ее подружайка, закутанная в вуаль, нервно дергая Малену за рукав.

— Молчать! Всем молчать! — сердится Льерен. — Если вы не потрудитесь мне объяснить, что у вас случилось, то я попрошу всех вас уйти отсюда. Здесь вам не базар!

Я было открываю рот, чтобы высказать предположение о том, что по его бывшей пассии санитары за углом плачут и смирительной рубахой утираются, но маг бросает на меня такой гневный взгляд, что я тут же осекаюсь. Как там было у классиков? «Он находился в том состоянии, когда маги превращают окружающих в пауков, мокриц, ящериц и других тихих животных»? Вот-вот, помолчу-ка я во избежание.

— Это она! — снова начинает орать Малена. — Вы поглядите, что она с Эминией сделала!

И брюнетка начинает срывать с подруги шляпку. Та пытается противостоять дружескому напору, но наконец сдается. Мы все четверо — маг, я, господин Пиерец и секретарь Ольвер с интересом начинаем разглядывать лицо шляпницы — все сплошь покрытое зелеными и совершенно отвратительными на вид пятнами. Льерен бросает на меня острый взгляд с прищуром, и я резко начинаю изучать покрытый паутиной потолок. Очень знакомый. Еще с прошлого раз вон ту трещину запомнила.