Чтение онлайн

Непостижимо: она и этот город! Как она могла жить здесь столько лет и даже любить его?

Быть может, душе её эти унылые виды, эта невыразимая мерзость гарнизонного захолустья дают какую-то горькую отраду?! Ведь бывает же и такое. Я и сам не раз испытывал подобное чувство, особенно в Питере, смотришь в окно на глухую стену двора-колодца, на немытые окна черных лестниц, на переполненные распахнутые мусорные короба, на облезлых тощих кошек, на лужи в асфальтовых вмятинах, и в душу входит совершенно особенная - питерская - тоска, и глаз не можешь отвести, потому что преотчаянная тоска перерастает вдруг самое себя, и тебе уже сладко от этой боли, от одиночества, от заброшенности, и ты не хочешь, чтобы эта боль обрывалась...

Но если она любит этот город, так любит, что не оставляет его вот уже десятый год, то и я буду любить его, потому что он - это её наружная оболочка, чуть более внешняя, чем её пальто... Ведь когда любишь человека, то начинаешь любить и все то, что его окружает, чему он радуется, к чему прикасается. Не раз замечал: самые обыденные вещи, побывавшие в её пальцах, вдруг наполняются каким-то прекрасно-таинственным смыслом, становятся особенными... Так и этот Северодар. Он прекрасен уже потому, что она живет в нем. Нет, право, если выглянет солнце, если не моросит дождь или не кружит пурга, городок над гористой гаванью смотрится хоть куда... И то сказать - стариннейший морской порт в русской Лапландии. И назывался он на заре века вовсе не Северодаром, а Александровском-на-Мурмане... Даром же Севера всегда почиталась глубоководная гавань, созданная самой природой меж материком и Большим Екатерининским островом. Гавань-пролив, выводящий кратчайшим путем в открытое море, в Ледовитый океан...

Командир отругал штурманов за то, что те не положили секстанты под плафоны (это нужно, чтобы фосфорентная краска на лимбах успела насытиться светом. Иначе на мостике в кромешной тьме ничего не разглядишь).

Все время по левому борту работал радар какого-то транспорта. Командир забеспокоился: уж не береговая ли это РЛС? Сила сигнала - 2 балла. До Кипра всего сто миль. Вполне вероятно, что это оттуда.

Из сообщений московского радио выловил: США обратились к Англии с просьбой послать свои корабли к побережью Ливана. Лондон дал согласие. Я доложил замкомбрига. Тот удивился - эти сведения пока ещё не проходили по данным морской разведки.

Египет отозвал свое правительство из Сирии под предлогом того, что будто бы дипломатическое представительство было обстреляно в Дамаске.

Для нас все это очень важно, так как любая международная мелочь может повлиять на наш возможный заход в Сирию. Так хочется ступить на берег, да ещё столь экзотический - библейская земля.

Ругали в кают-компании югославов, которые не принимают в угоду американцам наши лодки у себя.

Заодно вспоминали кафедру морской практики в училище, докторов "веревочных наук". Увы, почти все её преподаватели горе-мореходы, командиры погорелых кораблей - кто столкнулся, кто сел на мель... А может, в том и есть резон: пусть передают свой горький опыт молодым.

Холодильник "ЗиЛ" в кают-компании выкрашен обычной лодочной "слоновкой" и потому мало чем отличается от остальных лодочных агрегатов. Но из него веет в этом пекле холодом. Родиной веет...

Она подарила мне японский календарь. Он удобен тем, что по нему можно определять фазы луны. Полнолуние будет 12 июня. В эту ночь мы будем видны на лунной дорожке с максимальной дальности.

Как странно, что впервые я увидел её не где-нибудь, а именно здесь, на подводной лодке, в центральном посту... Был весенний праздник Дня первого солнца с народными гуляниями, ряжеными, Снежной королевой и Старухой Зимой... Нас поставили к городскому причалу принимать экскурсантов. По этому случаю мы только что провели большую приборку в отсеках. Вдруг непривычно восторженный голос старпома грянул по трансляции:

– Внимание, внизу! Освободить место под люком! Королева спускается!

Все, кто был в центральном посту, уставились на зияющий над нашими головами зев широкой стальной горловины, в которую уходил вертикальный трап. Оттуда, из семиметрового колодца, отшлифованного нашими спинами, из шахты входных - рубочных - люков, уходящей, если смотреть в неё снизу, в самое небо, вдруг появились на перекладинках трапа две белые модельные туфельки, затем вылез с тугим шорохом кружевной подол пышного платья, шарф, стягивающий и без того узкую, как рукоять кортика, талию, наконец, выскользнули изящные плечи, с накинутым белым мехом...

Это было чудо. Посреди изощренного железа подводной войны возникла Женщина, светясь, источая улыбки и тонкие ароматы... Она спустилась сюда, где мы должны были принять свою смерть по воле случая ли, судьбы или начальства, - в отсек-бункер, в отсек-эшафот, в отсек-склеп... Она вторглась в наш запретный жутковатый мужской мирок, насыщенный духом смерти...

Мы смотрели на нее...

Так смотрят грешники на сошедшего в ад Ангела.

Так смотрят монахи на искусительницу, заглянувшую в их суровую келью.

Так смотрят моряки на женщину - предвестницу несчастий...

Так смотрят дети на фею, которая пришла к ним на елку.

Она была слишком хороша, чтобы желать её.

Она принадлежала всем и никому.

И тем не менее мы одинаково рьяно лезли ей на глаза, старались что-то сказать, что-то показать, объяснить, удивить... И я тоже старался...

И я смотрел на неё во все глаза, ничуть не надеясь даже на проблеск её внимания.

Нас было слишком много.

Мы были все в одинаковых кителях, в одинаково грязноватых пилотках и с одинаковым восторгом взирали на нее.

Нас различали лишь звездочки на погонах, но что ей было до них? Что ей было до нас?

Сколько более интересных и обходительных поклонников знавала она? Сколько осталось их там, на берегу?

Не могу понять, как так случилось, что именно она теперь пишет мне письма и именно я посылаю ей свои послания при первой же возможности...

Утром вошли в состав завесы (мы самые северные). Однако нам дали неточное смещение, завеса изменила курс и конвой прошел мимо нас. Произошло это по вине вышестоящего штаба. По мнению старпома (Баутина), нам не только неверно передали угол смещения, но и непродуманно рассчитали сеансы связи.

Из-за учений радиообмен, естественно, увеличился, и "шаман" почти не выходит из моей каюты со своими "портянками". А в каюте моей - очажок прохлады. Спать перебираюсь к старпому за кондицию. (В каюте старпома живет замкомбрига.)

Всплыли ночью - в 21 час - ненадолго, не на всю ночь, как бывало, мы же в завесе. Взяли звезду, выбросили отработанные пластины регенерации и камбузный мусор, провентилировались. Минут десять постояли на мостике. Он ещё не обсох после плавания под водой, и во всех его лунках, углублениях, впадинках стоит вода, будто только что прошел дождь.

Странно озирать ночной подлунный простор моря, зная, что полчаса назад нас здесь не было. Была просто рябая гладь, и на том месте, которое мы занимаем сейчас, тоже переблескивала под луной вода. Вот уж воистину, Луна - ночное солнце. Жаль, не бывает лунного загара.

Командир рассказывает вчерашний сон:

– Будто всплыли мы посредине гавани Фамагуста. Белые дома выходят к воде, как в Стамбуле. Надо немедленно погружаться. Глянул за спину - а там Гирин и Легоцкой (штурманские электрики) разобрали - один "Накат", другой "Рамку". Ах, трать-тара-рать! Нельзя погружаться, ведь зальем же и "Накат" и "Рамку" - как плавать станем?