Чтение онлайн

Вот мы и добрались до искомой истины. Новгородские послы Кузьма Твердиславич и Александр Борисович зимой 1338–1339 года заключили, по поручению Новгорода, мир со шведами, подтвердивший правильность и действенность более раннего мирного договора между шведами и великим князем Юрием «в Неве». Но это ведь и есть договор 1323 года, утвержденный великим князем Юрием Даниловичем в построенной им крепости на Ореховом острове у истока Невы. Значит, именно Кузьма Твердиславич и Александр Борисович «взяли мир на старой меже Юрия князя», о котором пишет Дмитру Григорий. Значит, и наша берестяная грамота была послана Дмитру в связи с событиями 1338–1339 годов.

А что это за кобылицкая карела, вопрос о которой можно было решить только с самим Магнусом? Об этом некоторые подробности сообщает новгородская летопись.

Летом 1339 года новгородцы отправили «за море к свейскому князю» посольство с уже знакомыми нам Кузьмой Твердиславичем и Александром Борисовичем во главе. Кроме них в состав посольства входили их «други» и племянник новгородского архиепископа Матвей. Послы разыскали короля Магнуса в городе Людовле и «доконцаша мир по старым грамотам». А о карелах договорились так: «Если к вам бегут наши карелы, секите их или вешайте. Если ваши к лам побегут, то мы с ними поступим так же, чтобы они нас не ссорили друг с другом. А этих карел не выдадим: они крещены в нашу веру. И без того их мало уцелело, а то все погибли». Речь, стало быть, идет о православных карелах, которые составляли главную опору новгородцев в Карельской земле, о тех «христианах», которых много погибло за год до того в Карельском и Немецком городках, да и вообще, вероятно, во всей пограничной полосе, охваченной войной.

Теперь мы можем продолжить чтение берестяного письма. «(Ныне) ця послале кореле на Каяно море а…». Дальше небольшой разрыв и после него слова: «…омешай, не испакости каянецамо ни соби». По смыслу разрыв заполнить нетрудно: «а (не п)омешай, не испакости…». Григорий сообщает Дмитру, что карелы послали своих гонцов на Каяно море, и, когда Дмитр приедет, ему надо вести себя осмотрительно, чтобы не помешать и не напортить каяничам и себе самому. Речь, кажется, идет здесь вот о чем. Согласно договоренности с королем Магнусом, на территории, принадлежащие Новгороду, должны вернуться карелы-христиане. Вероятно, большая часть их убежала за новгородские рубежи, как, впрочем, и многие некрещеные карелы. Каяничи должны уговорить их вернуться, однако договор о взаимной выдаче и наказании бежавших карел существует и вызывает всеобщий страх. В этих условиях Дмитру, когда он приедет к карелам-каяничам, нужно вести себя осторожно, чтобы не спугнуть тех, кто перебежал или собирается прийти из-за шведского рубежа, и не восстановить против Новгорода верных ему карел.

Если это соображение правильно, то мы можем догадываться, что Григорий написал свое письмо Дмитру уже летом 1339 года, после встречи новгородских послов с Магнусом в Людовле. Он хорошо осведомлен о действиях, предпринятых карелами в одном из самых удаленных от Новгорода уголков Новгородской земли, и первым сообщает Дмитру о заключении мира, об успехе новгородского посольства в Людовле у короля Швеции и Норвегии. Можно думать, что «мир был взят» официально и окончательно только после того, как сам Магнус признал «старые грамоты» и утвердил договор, заключенный новгородцами с воеводой Петриком. В таком случае, очевидно, Григорий принадлежал к свите послов, к числу тех их «другов», о которых упомянул летописец.

А кто такой Дмитр? Почему он должен ехать к карелам, где ему придется думать не о спокойной жизни, а об осторожности, проявлять дипломатическую изворотливость, чтобы не навредить, между прочим, и самому себе? Что об этом говорится в письме Григория?

«Присловия возми, а (к) и поймало дани лонескии…». Такого термина — «присловия» — в словарях древнерусского языка нет, а в словарях живого языка он означает «присказку», «прибаутку». Но, как мы уже убедились, Дмитру в его поездке вовсе не до прибауток. Значение термина «присловия» в общем понятно из общего смысла фразы. «Присловия возьми, как собрал прошлогодние дани». «Лонеские» значит прошлогодние. «Поймало» значит собрал. А «присловия», по-видимому, мы должны понимать как «памятную записку», на которую можно ссылаться при сборе новых даней в этом году. «Возми и мои», — пишет далее Григорий. Здесь, конечно, имеются в виду такие же «присловия», но составленные Григорием.

Теперь многое прояснилось. И Григорий, и Дмитр — оба сборщики дани с подвластных Новгороду областей. Такие сборщики дани в древней Руси назывались «даньниками». Новгородская летопись еще под 1169 годом упоминает некоего Даньслава, который ходил на Двину за Волок «даньником с дружиною», а под 1216 годом в той же летописи сообщается о смерти в бою Семена Петриловича — «терьского даньника». Терский данник собирал дани на Терском берегу — так назывался тогда южный берег Кольского полуострова. А Григорий и Дмитр были «карельскими даньниками» Новгорода, собиравшими дани на Карельском перешейке и по всему шведскому рубежу Новгородской земли.

Вернемся к чтению письма Григория. «А уцюеши, а не пойду к Но…и, ты тогодъ иди». Здесь небольшой, но, к сожалению, невосполнимый разрыв, который пришлось обозначить многоточием. Но этот разрыв не мешает понять, что Григорий дает указания Дмитру, как тому быть, если Григорий почему-либо не явится на условленный пункт встречи с Дмитром: «Если станет ясным, что я не пойду к. Но (…) и, ты тогда иди (без меня)». «А дома здорово, а на меня вестей перечиня…о». Здесь самое трудное слово «перечинять». Л. В. Черепнин так объясняет его: «Значение глагола „чинити“ многообразно; в таких сочетаниях, как „чинити ведомо, знаемо“ он означает „извещать“». Тем более это значение применимо к сочетанию слов «вестей перечинять». По-видимому, смысл фразы можно понять так: «(Я знаю), что дома все в порядке, меня об этом уже известили». Зато последняя фраза письма понятна без перевода: «Аже возможете, пособляй мне цимо». «Цимо» значит — чем.

Откуда и куда написана эта грамота? Л. В. Черепнин считает, что Григорий написал ее в Новгороде, вернувшись туда из Людовля, а Дмитр, следовательно, находился где-то вне Новгорода. Вряд ли с этим можно согласиться. Во-первых, грамота ведь найдена в Новгороде. Трудно представить, чтобы Дмитр, получив ее где-то вдали от Новгорода, потом привез ее туда. Во-вторых, сам Григорий, несомненно, был новгородцем. Как важный чиновник Новгородской республики он и жить должен был в Новгороде. Но он пишет, что его известили, что дома все благополучно. Значит письмо написано вне дома. Он как бы предупреждает недоумение Дмитра, который вправе был удивиться, почему это Григорий не спрашивает его о домашних делах после долгого отсутствия. Наконец, Григорий просит Дмитра захватить с собой прошлогодние «присловия» и Дмитровы и свои, а эти «присловия», нужно думать, хранились там, где Дмитр и Григорий жили постоянно.

Можно поразмышлять о месте, где Григорий написал это письмо. Вернемся к началу грамоты. Разрыв в первой строке «М…орове» был предположительно восстановлен как «М(ы зд)орове». А может быть, здесь речь идет о более важных для Дмитра вещах. Ему, наверное, небезынтересно было знать, откуда пишет ему Григорий, откуда он, не заезжая в Новгород, намеревается выехать к месту их встречи. Ведь этот разрыв можно заполнить и иначе, например: «М(ы на Н)орове» или «М(ы в Н)орове». Норова или Нарова — так называлась пограничная с шведами новгородская волость на реке Нарве, которую никак не могло миновать посольство, возвращавшееся от Магнуса в Новгород. Это, к тому же, и пункт, в котором должны были разойтись дороги Григория, если бы он пожелал идти к карелам, и посольства, которому предстоял путь домой.

Вот мы и дочитали нашу грамоту до конца. Из-за ее шести строчек перед нами встали поросшие соснами дали озерной Карелии, мшистые скалы Финляндии, свинцовые волны Ботнического залива — Каяня моря, пламя жарких схваток на далеких северных рубежах Новгорода, санные обозы шведских послов на снежных дорогах Новгородской земли, посольские ладьи новгородцев и два новгородских «даньника» Григорий и Дмитр, о которых ки один человек в мире не знал ровным счетом ничего на протяжении последних пяти столетий, хотя им было что рассказать о своем времени.

Наше знакомство с Григорием на прочтении его письма не кончается. Просматривая другие грамоты, найденные на усадьбе «Е» в слоях середины XIV века, мы невольно остановимся на одной берестяной записке, которая привлечет наше внимание теми же лихими росчерками букв «у» и «з», какие нам так понравились в письме Григория. Сравнивая последовательно все буквы в грамоте № 278 и только что прочитанном письме Григория к Дмитру, мы уверенно можем сказать: да, это почерк одного человека, знакомого нам карельского «даньника» Григория, Обе грамоты найдены хотя и не в один день, но в одну неделю. Их разделяют какие-нибудь восемь метров по прямой, хотя грамота № 278 и попала в землю лет на двадцать позднее письма Дмитру. О чем же пишет Григорий в этой своей записке? А вот о чем: