Чтение онлайн

Я твердо убеждён в том, что в системе учебных заведений для детей должна проводится ОХРАНА ГОЛОСОВ. Если, благодаря имеющимся в учебных заведениях хорам, педагоги в первую очередь не станут заниматься воспитанием солистов, которое приводит к крику в пении, вызывающему в детском организме спазмы диафрагмы, гортанных мышц и другие порочные явления, то в музыкальные училища и консерватории начнет приходить молодёжь с неиспорченными голосами.

А от педагогов ВУЗов отойдет много забот, как по развитию музыкальности, так и по линии борьбы с вокальными недостатками, нажитыми в результате бесконечного пения и подражания любимым певцам.

Я пел в интернате, но совсем не много. Тогда слушали Робертино Лоретти, меня с ним сравнивали. И знаменитую песню «Родина слышит, Родина знает», которую пел мальчик, известный на всю страну, (фамилию его я сейчас не помню) я тоже пел. Слышавшие меня музыканты и зрители говорили, что у меня она получается лучше, чем у него.

Дело в том, что с этим мальчиком я потом встретился в консерватории, (он был старше меня курса на четыре) и учился только для получения диплома. Мы с ним как-то разговорились, и он поведал печальную историю о том, что в детстве его таскали по всем городам и весям: как же, как же, голос, звучащий на радио! И, как модно было тогда говорить, чуть ли не из каждого электрического утюга! А потом он превратился в ничто и спился в конце концов, потому что голос исчез как таковой.

Я же до мутации почти не пел. Занимался в драматическом, кукольном, ещё в каких-то кружках, которые не были связаны с пением. Мутация голоса произошла у меня очень странно, в одну ночь. Я заснул, скажем, сопрано, а проснулся нижайшим басом. Когда я рассказывал об этом врачам, они говорили, что это явление невероятное, потому что процесс мутации длителен, иногда затягивается на месяцы. Такое спонтанное, мгновенное, превращение мальчика в мужчину в 13 с половиной лет – это явление уникальное.

Орловские зори, 1981г

Интернат.

Я учился в железнодорожной школе-интернате. Вот мне почему, наверное, ещё повезло. Хор там было очень трудно собрать. На воскресенье орловские ребята уходили домой, и можно было взять кого-нибудь с собой из числа иногородних или сирот. Были и такие. Мои родители тепло встречали моих друзей. В интернате училась разноплеменная публика: ребята из Курска, из Москвы, Орла, Тулы, из деревень, но все были детьми железнодорожников.

Наше учебное заведение выглядело как маленькая копия-макет суворовского училища, потому что, если быть честными, условия там были суровые. Трижды или раз пять меня выгоняли оттуда за «хороший» характер. Теперь это смешно.

Был громадный интернатский сад, залез на дерево. Нарушил дисциплину, на неделю стал приходящим. Это называлось «выгнали». Не лишали обучения, но лишали еды. Наказывали родителей, а не нас, им кормить надо было ребенка.

Мне каждый день приходилось ходить через станцию «Орёл-3» из интерната на Выгонку, а потом рано утром бежать на занятия.

Родители серьёзно занимались нашим воспитанием. Ко мне, как старшему, были более строги. Да и влекло меня на всякие шалости и мальчишеские подвиги больше сестры и брата. Конечно, за это наказывали, но, когда наказывали младших, я всегда выступал в роли заступника. В основном, нами занималась мама, дисциплина и послушание были обязательны.

Но будни сочетались с праздниками. К Новому Году мама шила маскарадные костюмы, разыгрывались домашние представления.

Выгонка тогда была большой деревней, где все знали друг друга и семьями общались. Помнятся и колядки, в которых принимали участие взрослые; пикники с нами, детьми, на природе.

Прогулка на лыжах. 1960-е годы

Я рано ушёл из семьи в интернат и, возможно, слишком рано пришлось повзрослеть, но тот короткий миг детства был интересным и счастливым.

50-е годы характерны многими жизненными трудностями, но мы были сыты, обуты, одеты и, главное, не обделены родительским теплом.

У нас часто появлялись обновки, сшитые умелой маминой рукой. Да-да, одной рукой, потому что левая у неё была перебита в локтевом суставе при обороне Сталинграда и не разгибалась, так и была буквой «Г». Мама ухитрялась шить нарядные вещи и соседям. По нужде открылся в ней дар швеи, модистки, как тогда было принято говорить.

Отец – великолепный столяр-краснодеревщик, не только построил дом, но и смастерил своими руками всю мебель: массивный дубовый сервант украшал нашу гостиную полвека. На зеркала, шифоньеры, трельяжи приходили полюбоваться соседи.

Мы катались на лыжах и санках, которые искусно изобретал для нас отец. И ни у кого на Выгонке не было таких прочных и удобных лыж.

В интернате я начал заниматься биатлоном и с успехом продолжил это увлечение в консерватории, став одним из лучших биатлонистов Московских художественных ВУЗов.

Рос я пронзительно быстро. И в 11 лет носил 43-й размер обуви. В интернате нам выдавали одежду, но мне всегда были коротки то рукава, то брюки. С этим мама ещё как-то могла справиться, надшивая и перешивая вещи, а обувь всегда оставалась серьёзной проблемой, моего размера просто не было. Купить в магазине не за что, и я плакал, когда мне в интернате доставалась обувь на размер меньше. Всерьёз просил маму отвести к врачу и отрезать пальцы ног. В школьной, да и училищной юности я выглядел выросшим из своей одежды, худым, длинным с вечно торчащими руками из рукавов. Первое пальто мне родители купили, когда я поступил в консерваторию. А с первой моей зарплаты купили маме ножную швейную машинку, которая пережила моих родителей и сейчас жена сына шьёт на ней обновки моим внукам.

Музыкальное училище.

Уже в интернате я решил, что буду петь. И по окончании семи классов пошёл поступать в музыкальное училище.

Теперь, по прошествии огромного количества лет, это кажется смешным. Представьте себе: приходит к директору длинный, худющий, как неизвестно что, «вьюнош» и заявляет: «Я хочу петь». Директор Гулянов, бывший вокалист, хорошо знающий специфику развития мужского голоса, с удивлением посмотрел на меня: рост-то длинный, а разговор, абсолютно детский и высочайший тембр. Поэтому в ответ на моё желание я получил: «Так ты ещё детёныш! У тебя ещё не прошла мутация, я не имею права тебя брать на вокальное отделение. Единственное, что могу тебе предложить – заниматься на балалайке. Ты получишь, хоть какое-то начальное музыкальное образование». Родители не возражали, даже купили мне дешёвенький инструмент рублей за 15. Он долго потом висел на стене нашего дома в кладовой, хранился как память, пока под воздействием времени не обнаружилось, что инструмент изготовлен из плотного картона и был, скорее всего, сувенирным. Но год я проходил в училище на народное отделение в класс балалайки. Балалаечника, конечно же, из меня не вышло по многим причинам. Во-первых, потому что в те времена педагога по балалайке не было, и вёл этот предмет домрист, который не владел этим инструментом. А мне было не до балалайки. Я петь мечтал! Однако год, проведенный в училище, позволил мне освоить музыкальную грамоту. Кроме того, педагоги были молодыми людьми, всего где-то на порядок старше меня. А я очень рано стал взрослым. Мои учителя общались со мной на равных, и первыми из них были Владимир Анатольевич Пикуль, композитор, который учился в заочной аспирантуре в Московской консерватории и Евгений Георгиевич Петров, певец, барион, очень чуткий вокалист. Он-то и принял меня на вокальное отделение, когда прошла мутация и я оставил занятия балалайкой. И здесь мне очень крупно повезло. Евгений Георгиевич, послушав меня, сразу же сказал: «Саша, у тебя от природы богатейший голос, я не могу заниматься с тобой как с обычным студентом, тебе надо в Москву. Единственное, что мы можем попробовать с тобой сделать, это потихоньку осваивать классический репертуар». И мы это делали. Кроме того, я был принят в среду молодых профессиональных музыкантов, где в основном разговоры велись о музыке, об искусстве, литературе. Пикуль рассказывал о композиторах, о разных позициях композиторов, о гармониях, о том, чем отличается одно произведение от другого. Они учили меня жизни и музыке, минуя жестко поставленные рамки музыкального образования. Мы разговаривали о конкретных вещах, подробно, глубоко, а не «галопом по Европам», согласно учебной программе. Мне всю жизнь везло на достаточно умных людей, и первыми из них были Петров и Пикуль, которые вкладывали в достаточно неопытную голову и житейские, и в то же время какие-то философские мысли, понятие о жизненных ценностях.

В училище я проучился всего два года, но оно стало для меня своего рода трамплином, необходимым для поступления в консерваторию. В теперешнем своем творческом и человеческом состоянии я считаю, что певец должен обладать кроме голоса ещё и огромным интеллектом.

Судьба вела меня по избранному пути, одаривая встречами и знакомствами с замечательными людьми, о которых я расскажу чуть позже. А интуиция подсказывала, что постоянно надо учиться и наполнять знаниями свою голову, а душу чувствами.