Чтение онлайн

Я увидел ее перед светофором, она ехала в противоположную сторону, из города, и сразу узнал. На ней было то же самое синее пальто с таким же, как у меня, значком на лацкане — красно-синим с желтой звездой в центре и надписью в белом круге «Победу Вьетконгу!». Воротник у нее был распахнут, смотреть зябко. Она тоже узнала меня. Я не увидел, что она покраснела, было слишком темно, но я знал, что она покраснела, и, когда она проезжала мимо, сказал «привет». Она затормозила, остановилась в нескольких метрах от меня, обернулась и стояла, стянув на горле пальто, а я молчал, а потом сказал:

— Я тебя видел.

— Да, — сказала она.

Я подошел к ней и положил руку на седло.

— Мне нравится твое пальто, — сказал я, — правда.

И это на самом деле было правдой. Оно ей шло, хотя было чуточку коротковато. В нем она выглядела девицей из мира музыки, солисткой группы, например, и она засмеялась и сказала:

— Его сшили брату на конфирмацию. Он его один раз надел, на праздник, а больше смотреть на него не хочет. Мне оно нравится, а на нем правда сидит как на корове седло.

— Оно очень красивое, — сказал я. Вблизи она выглядела совсем девочкой, гораздо моложе, чем мне казалось. — У тебя ведь тоже уже была конфирмация? — спросил я и улыбнулся, чтобы она не почувствовала себя уязвленной вопросом, если окажется, что он совсем мимо кассы.

— А то, — сказала она и снова рассмеялась, но я обратил внимание, что она не говорит, когда это произошло, и теперь уже я покраснел, я краснел часто и чувствовал, когда это со мной случается, и она наверняка с такого близкого расстояния заметила, что я вспыхнул. Я снял руку с седла. Показал на вьетконговский значок и сказал:

— Это правильно.

— Я за них, — сказала она.

— За кого? — ответил я, чтобы ее проверить, хотя, с моей стороны, это было не очень-то хорошо.

— За тех, кто сражается против американской агрессии во Вьетнаме. За Вьетконг, Национальный фронт освобождения Южного Вьетнама.

— Это хорошо, — сказал я.

— Да, — сказала она, — хорошо.

— Ну вот, — сказал я, не зная, что говорить, — мы еще увидимся, да?

Я имел в виду перрон станции «Экерн».

— Надеюсь, — ответила она, имея в виду другое, и я сказал ей, где живу. Так раз — и всё, адрес и прочее. Она не улыбнулась, только кивнула осторожно, и мы разошлись, каждый в свою сторону.

Через неделю она возникла в дверях, потом еще раз, и теперь она уже несколько раз заходила ко мне по дороге из школы в центре Осло, мы пили чай на красной кухне, и я рассказывал ей о вещах, в которых считал что разбираюсь, о своих книгах, об Афганистане и перепутьях культур, о Мао, пишущем за столом, и Эдварде Мунке, о моей партии, а она рассказывала мне о своей семье и как ей тошно возвращаться после школы домой. Однажды она приехала и села делать у меня уроки. Я устроился рядом помочь ей, потом мы болтали до позднего вечера, курили, и, как мне кажется, больше всего меня умилила ее манера зажимать между пальцами сигарету: ладонь с чуть растопыренными пальцами у груди, рука, чуть изогнутая в запястье, красный огонек, глядящий в пол; и в эту ночь она впервые не уехала домой.

Несколько дней спустя раздался звонок в дверь квартирки, где я жил с тех пор, как поступил в школу на углу Дэлененге-гате и Гётеборг-гате, и учеником которой больше не был. В то время меня не навещал почти никто, кроме девочки в синем пальто, я добровольно разошелся с друзьями, с которыми два года делил почти все на свете — в столовой, курилке, вечерами за бутылкой пива, — и вдруг у нас не осталось ничего общего. Новых друзей я пока не нажил, если не считать товарищей по партии. Хотя в большинстве своем они и были мне симпатичны, но близко я ни с кем из них не сошелся. Так что в дверь мою никто не звонил за исключением фру Андерсен, жившей этажом ниже, которая заходила поставить мне на вид, что я опять плохо вымыл лестницу, потому что пользовался средством для посуды «Зало», а не зеленым мылом «Кристалл».

Шел первый час дня. Я встал из-за кухонного стола — я читал, или честнее будет сказать, пытался читать Фолкнера, это было на грани фола, в моей партии он не значился в списке обязательной литературы, но я пытался все равно. И вот я вложил китайскую закладку с красным шелковым бантом в «Авессалом, Авессалом!», как назывался роман, и пошел открывать дверь. Взглянув в глазок, как я всегда делал, прежде чем открыть замок, я увидел маму.

За два прошедших месяца я ни разу не видел ее и не говорил с ней, ни разу не доехал до станции метро «Вейтвет», чтобы навестить ее или хотя бы пообедать задарма, как часто делал раньше.

В одной руке, на кончиках пальцев, мама держала плоский белый бумажный сверток — на манер того, как официанты в дорогих ресторанах носят между столов тарелки, и она смотрела прямо перед собой в дверь с улыбкой, которая не имела к улыбке отношения. Но мама смотрела не в глазок, давая мне возможность надеяться на ее неведение, что я стою за дверью и разглядываю ее. Белый плоский сверток покачивался вровень с ее правым ухом, уже наступила осень, на ней было серое пальто и красный шарф. Ей скоро исполнялось пятьдесят, значит, она была моложе меня, пишущего эти строки, и это очень странная мысль. Я подумал, что она хорошо выглядит.

Но что-то важное изменилось. Время разделилось на до и после, я перешел границу, возможно, переплыл реку вроде Рио-Гранде и теперь оказался в Мехико, где все не так и немного пугающе, но переправа оставила следы на моем лице, и мама увидит это с первого взгляда — что мы теперь по разные стороны реки, — и маму ранит, что я по собственной воле оставил ее, и поэтому она больше не любит меня и не хочет терпеть рядом. Отойди от меня, скажет она, ты, идиот.

Я мог притвориться, что меня нет дома, что я отправился на утренний сеанс в кино или в магазин или вообще еще на работе, вышел в утреннюю смену, но она наверняка уточнила это заранее, к тому же я соскучился и поэтому открыл дверь.

— Привет, — сказал я.

— Привет, — сказала она, — вот и ты, — сказала она, потому что я заставил ее ждать слишком долго.

— Заходи, — сказал я и отступил на шаг. Она переступила порог. Она не была ни весела, ни раздражена, чуточку нетерпелива, с нередким у нее выражением лица давайпокончимужесэтойерундой.Мы прошли через небольшую прихожую на кухню. Здесь у меня был порядок, что уже неплохо, потому что во втором помещении, единственной комнате, я хранил все свои вещи, и они были в основном свалены кучей, должен признать.

— Сидишь без денег? — спросила она.

— Да нет, — сказал я, — не то чтобы.

— Ну и правильно, — сказала она и положила белый сверток на кухонный стол. Потом бросила быстрый взгляд на «Авессалом, Авессалом!», который по-прежнему лежал там же.

— Очень вязко написано, — сказала она.

— Согласен, — ответил я. — Но книга хорошая.

— Наверняка. Правда, должна признаться, хоть это и стыдно, что я ее не дочитала, — сказала она, и уж если начистоту, то и я был совершенно уверен, что тоже не продерусь до конца романа. Хотя правда и то, что мне нравилось его читать, пусть я так и не одолел его полностью. В этом и была странность — что это не играло никакой роли.