Чтение онлайн

– Придется говорить по-немецки, – пояснил господин Франк. – Боюсь, пока что она по-голландски не понимает. Ей всего четыре года.

Я видела, что маленькая Анна очень стесняется и все пытается прижаться к матери. Но ее сияющие крупные темные глаза, которые ярко выделялись на нежном личике, живо осматривали все вокруг.

– Я – Мип, – сказала я. – Сейчас принесу кофе.

Я бросилась на кухню, чтобы приготовить кофе и закуски для гостей.

Когда я внесла поднос в кабинет, Франк уже представлял жену и дочь господину Кралеру и Виллему. Анна во все глаза смотрела на Виллема и на все, что ее окружало. Она все еще стеснялась, но я ей явно нравилась. Ее любопытство вызывали предметы, которые нам, взрослым, казались совершенно обычными: упаковочные коробки и бумага, шпагат, держатели для счетов.

Анна выпила стакан молока, а господин и госпожа Франк забрали свой кофе в кабинет господина Франка. Мы с Анной направились к моему столу. Девочка с восторгом смотрела на блестящую черную пишущую машинку. Я поднесла ее ручку к клавиатуре и нажала на клавишу. Глаза девочки заблестели, когда она увидела, что рычажок сдвинулся и на бланке счета, заправленном в машинку, появилась черная буква. Потом я подвела ее к окну – там наверняка происходило что-то интересное для ребенка. И я была права. Вид очаровал девочку: трамваи, велосипеды, прохожие.

Наблюдая за Анной, я думала: «Вот такого ребенка я хотела бы иметь. Тихого, послушного, любознательного». Анна допила молоко и снова посмотрела на меня. Можно было обойтись без слов – ее глаза откровенно говорили, чего она хочет. Я забрала пустой стакан и налила ей еще молока.

Со временем моя работа по разбору жалоб и информированию клиентов сошла на нет. Наши покупательницы привыкли следовать рецептам и готовили джем без проблем. Дела у фирмы шли лучше, и я стала большую часть времени посвящать бухгалтерии, счетам и машинописи. Виллем стал моим настоящим другом. Я считала его младшим братом. Мы отлично ладили.

Каждое утро я приезжала на работу на велосипеде. Обед брала с собой. По пути я проезжала школу Монтессори, где учились маленькая Анна и ее старшая сестра Марго (она была на два года старше Анны). Это было современное кирпичное здание, вокруг которого постоянно бегали хохочущие дети. Франки поселились на Мерведеплейн в Речном квартале, в трех-четырех улицах к северо-востоку от нас. Их квартира находилась в таком же доме из коричневого кирпича.

Каждый день в нашем районе появлялись новые беженцы из Германии, преимущественно евреи. Шутили, что в трамвае № 8 пора вешать табличку: «Кондуктор говорит и по-голландски тоже». Многие беженцы были более состоятельными, чем голландские рабочие. Женщины прогуливались в мехах, носили драгоценности, и это сразу произвело фурор в нашем районе.

Я никогда не ходила, если могла бежать, поэтому стремительно уносилась на работу на своем подержанном велосипеде и была на месте ровно в восемь тридцать. Ни господин Франк, ни господин Кралер, ни даже Виллем в это время еще не появлялись. Придя в контору, я сразу же готовила кофе на всех. Это была только моя утренняя обязанность. Я любила варить хороший, крепкий кофе и видеть, как он нравится моим коллегам. После кофе мы принимались за работу.

Однажды в кабинет принесли новый стол и поставили напротив моего. Вскоре появилась девушка моего возраста, светловолосая, немного пухленькая простушка. Она заняла принесенный стол, а я осталась за своим. Это была госпожа Хил, та самая девушка, болезнь которой так затянулась. Теперь в одной комнате работали я, Виллем и госпожа Хил.

С новой сотрудницей я как-то не поладила. Мы болтали о том о сем, и она постоянно демонстрировала свою особую осведомленность. Шла ли речь о музыке, бухгалтерии или о чем угодно, она всегда стремилась оставить за собой последнее слово. Настоящая зазнайка-всезнайка.

Госпожа Хил часто говорила о новой политической группе, к которой недавно присоединилась. НСБ была голландским аналогом гитлеровской национал-социалистической партии. Нацисты неожиданно появились и в Голландии. Чем чаще она рассказывала о новых догмах нам с Виллемом, тем больше я злилась – она была настоящей расисткой в отношении евреев.

В конце концов я не выдержала.

– Послушай, – сказала я, глядя ей прямо в глаза, – ты же знаешь, что наш начальник, господин Франк, – тоже еврей?

Она недовольно наклонила голову и ответила:

– Ну да, я это знаю. Но господин Франк – благородный человек.

– Значит, все христиане – благородные люди? – резко спросила я.

Она замолчала и недовольно фыркнула. Больше мы не разговаривали. Атмосфера, которая всегда была теплой и уютной, неожиданно стала напряженной. Никто не говорил о политике в присутствии госпожи Хил. Я гадала, что думает господин Франк об ее нацистских убеждениях. Я бы на его месте ее уволила. В конторе воцарилась атмосфера подозрительности, словно все ждали очередной неприятности.

Но моя жизнь не ограничивалась только работой. Я проводила время очень весело. Любила танцевать и, как многие голландские девушки, ходила в танцевальный клуб. Я была одной из первых девушек Амстердама, освоившей чарльстон, тустеп, танго и медленный фокстрот. Мой клуб находился на Штадхаудерскаде. Вместе с подружками я раз в неделю брала уроки, мы разучивали па с учителем и пианистом, а потом танцевали друг с другом.

По субботам и воскресеньям в клубах устраивали бесплатные танцы. Мы танцевали с молодыми людьми под популярные в то время песенки «Когда ты взяла тюльпан», «Голубые небеса», «Я не могу дать тебе ничего, кроме любви, крошка». Я любила и умела танцевать, так что сидеть мне не приходилось. Юноши выстраивались в очередь, чтобы потанцевать со мной и проводить до дома.

Среди моих поклонников были очень привлекательные молодые люди, в том числе высокий, хорошо одетый, симпатичный голландец на несколько лет меня старше. Его звали Хенк Гис. Я познакомилась с ним еще на текстильной фабрике, где мы работали вместе. Мы подружились, и хотя наши пути разошлись (я стала работать в «Травис и компания», а Хенк – в городском бюро социальных работ), мы продолжали общаться. Хенк мне очень нравился. У него были густые светлые волосы и теплые, живые глаза.

Хенк тоже жил в Речном квартале. Он вырос в старом Южном Амстердаме на берегу Амстела, где находились фермы и паслись коровы и овцы. Теперь у него была комната в семейном доме на Рейнстраат. На этой торговой улице было много магазинов, витрины которых скрывались в тени высоких, пышных вязов.

Идеи господина Франка способствовали процветанию «Травис и компании». Он стал гораздо лучше говорить по-голландски, и мы подолгу засиживались, придумывая рекламу нашего продукта. Потом я размещала эту рекламу в журналах и газетах, популярных у домохозяек.

Господин Кралер не всегда был доволен мной так же, как господин Франк. Виктор Кралер был очень серьезным и педантичным. Даже свои темные волосы он причесывал одинаково изо дня в день.

Однажды господин Франк дал мне письмо и попросил написать ответ. Я составила ответ, принесла в кабинет, который он делил с Кралером, и протянула господину Франку. Он спокойно все прочитал и одобрил мой вариант. Кралер тоже заглянул в текст, но он ему не понравился.

– Нет, это надо написать по-другому, – заявил он.

Я еле сдержалась. К тому времени я уже точно знала, как нужно писать деловые письма. Господин Кралер возражал только потому, что я была женщиной. Я знала, как писать бизнесменам, а как – домохозяйкам. Хотя Кралер был женат, детей у него не было, и служебный этикет он воспринимал очень старомодно. Франк казался более современным человеком. Но консерватизм был единственным недостатком господина Кралера. К нам он относился справедливо и по большей части занимался своими делами.